Богданов немного рассказывал и том, как делались попытки переливания жидкости в наших больницах. С большими предосторожностями, частыми смертями, если не обследовать больного тщательно. Но я знал, что в реальности, как всегда, все происходит и проще, и сложнее. А здесь, сейчас, Шульц проделывал это переливание совершенно буднично и привычно. И без всяких исследований, вне больницы, как некий волшебник, магией спасающий людей.
Я мотнул головой, словно пытаясь сбросить груз впечатлений. Как много мне еще нужно узнать! Хотя бы самые важные изменения в мирах, современниками которых являются мои соратники.
Впрочем, выяснять это можно будет и позже, — сухо одёрнул я себя, чувствуя на себе тяжёлый взгляд Шульца. Сейчас нужно было искать выживших, а не разглядывать медицинские чудеса.
Скорым шагом, почти бегом, я двинулся вдоль смятых груд металла, вглядываясь в кровавое месиво, оставшееся от пассажиров и водителей. Я искал хотя бы намёк на движение, на любой признак живой души.
Но становилось ясно, что массивные брёвна, разметанные с чудовищной силой, не оставили никому ни малейшего шанса. Они смяли, расплющили, разорвали машины, смешав сталь, стекло и плоть в один неописуемый ужас. Воздух становился гуще, тяжелее, пропитываясь тем мерзким запахом горелого мяса, который я запомнил на всю жизнь, еще со времен боёв с японцами.
Поравнявшись с огромной перевёрнутой кабиной грузовика и обойдя её, я замер. Вместо очередного бездыханного тела я увидел живого человека.
Он был молод, худощав, с бледным, испачканным кровью и грязью лицом. Его тело неестественно вывернуло, зажав между сиденьем и смятым рулём. Но его правая рука, дрожащая от напряжения и боли, была поднята. И в ней, сверкая никелированной сталью, находился короткий блестящий револьвер, который был направлен прямо на меня.
Время словно замедлилось. Я видел его широко раскрытые, полные животного ужаса и непонимания глаза. Видел белые костяшки на его пальцах, сжимавших рукоятку. Слышал собственное сердце, застучавшее где-то в висках.
«Стреляй не разбираясь», — слова Яна прозвучали в памяти оглушительно громко.
Но я не стрелял. Я видел в этом парне не врага, а всего лишь напуганного, искалеченного человека, который, как и я, когда-то, внезапно оказался вырван из своего мира и был брошен в чистилище.
— Не… — начал я по-русски, медленно поднимая свободную руку ладонью вперёд в универсальном жесте мира. — Мы… помогаем…
Он не понимал ни слова. Его палец судорожно дёрнулся на спусковом крючке.
Грохот выстрела, короткий и резкий, как удар хлыста, рассек воздух.
И в тот же миг со мной случилось нечто. Мою грудь и всё тело пронзила ледяная волна — не боль, а странное пронизывающее оцепенение, будто меня на мгновение окунули в ледяную воду, состоящую из иголок. Рука, которую я поднял, на глазах стала полупрозрачной, замерцала, как в измученном жаждой сознании мерцает в зной мираж. Я почувствовал, что сквозь меня: плоть, кости и внутренности прошло что-то твёрдое, быстрое и не оставило ничего, кроме этого призрачного холода. Ни крови, ни дыры, ни боли. Лишь леденящее ощущение, что пуля прошла насквозь, не задев меня физически. Словно я на миг стал призраком, прямо как та белая рысь, которая едва не прервала мою вторую жизнь…
Я стоял, не двигаясь, всё ещё глядя в глаза юноше, в которых дикий ужас теперь смешивался с полным абсолютным недоумением. Он видел, что выстрелил в меня в упор и не промахнулся. Но ничего не произошло. Мотнув головой, я до крови прикусил губу, сбрасывая наваждение от происходящего, и волна оцепенения исчезла, приводя меня в чувство и возвращая в реальность.
Время, до этого тянувшееся как смола, вдруг рвануло с бешеной скоростью. Инстинкт, выдрессированный японскими пулями под Мукденом и вновь понадобившийся уже здесь, сработал быстрее мысли. Моё тело будто само совершило резкий короткий бросок приклада к плечу и шаг в сторону, чтобы уйти с линии поражения. Мускулы рук, уже обученные новому оружию, сами вскинули и направили ствол. Я почти не видел мушку, лишь смутный силуэт его головы на фоне искорёженного металла. Палец плавно спустил спусковой крючок, пытаясь опередить этого безумного стрелка, вновь начавшего поднимать револьвер.
Грохот выстрела оглушительно прокатился в тишине, как удар кузнечного молота после щелчка бича, опередив тонкий щелчок его револьвера. Его пуля ударила в место, где меня уже не было.