— Снова со мной, — сказал я и чуть развел руки.
— Да брось, — он махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Приказ есть приказ, и с этим ничего не поделаешь.
Он помолчал секунду.
— Ложись. Завтра рано вставать.
Сон не шёл. Я лежал на спине, вглядываясь в тёмный потолок, где в слабом лунном свете проступали балки и трещины. Казарма дышала ровно, тяжело, по-человечески. Кто-то ворочался, кто-то тихо ругался во сне.
Мысли ходили по кругу: караван, римляне, степь. Вспомнил мальчишку с револьвером, его испуганное лицо. Вспомнил тот пронзительный, ледяной холод, что прошил тело, когда пуля, казалось, прошла сквозь меня, не причинив ни царапины. Вспомнил белую рысь. «Бессмертие — это не дар», — всплыл в памяти голос полковника.
Я сжал пальцы, ощущая знакомую тяжесть — не оружия, а ответственности, что легла на плечи. Теперь я был нужен не только себе, я не просто выживший. Переводчик. Связующее звено между мирами. Ошибка — и кровь станет уже не абстрактной краской на песке, а реальной, горячей, липкой
Где-то рядом Ян тихо перевернулся на бок, его дыхание стало глубже.
Я закрыл глаза и всё-таки заставил себя уснуть. Не потому, что на душе стало спокойнее — нет, тревога лишь свернулась клубком в животе. А потому, что солдату перед долгой дорогой нужен сон, даже если он тяжёлый, даже если он полон теней и предчувствий.
Глава 19
В дороге.
Сон был тревожным и прерывистым, как и ожидалось. Я просыпался несколько раз от тревожных сновидений, которые в полной темноте казались громче и настойчивее. То мерещился вой ветра в степи, то слышался рык белой кошки. Но самым навязчивым был холодный, пронизывающий взгляд полковника, произносящего слово «ответственность», словно приговор.
Когда в казарме наконец зажглись первые, тусклые, словно умирающие, лампы, я уже лежал, вглядываясь в темноту, полностью собранный внутри. Настало время собраться и снаружи.
Ян встал почти одновременно со мной; взгляды, которые он бросал, так и говорили: «Нет бы тебе, Пётр, язык придержать, сейчас бы ещё спали». Его движения в предрассветной темноте были тихими, точными и лишёнными обычной бравады.
Мы молча привели себя в порядок. Ледяная вода из бака, словно кнут, смыла последние остатки тяжелого, липкого сна. Надели чистое обмундирование, проверили подсумки. Я аккуратно распределил по разгрузке магазины к винтовке, навесил кобуру с кольтом и проверил в кармане запасные обоймы для пистолета. Каждый предмет, каждый щелчок крепления возвращал чувство контроля, отодвигая беспокойство. Это был знакомый ритуал, молитва солдата перед выступлением.
Закончив сборы, Ян подошел ко мне и быстрым, профессиональным взглядом окинул моё снаряжение. Поправил ремень разгрузки, немного съехавший на плече, и коротко бросил:
— Порядок.
В его действиях не было ни тени снисходительности, ни излишней строгости — лишь взаимная проверка, молчаливое подтверждение готовности перед лицом надвигающейся опасности.
— Завтракать будем в пути, сухпайками, — тихо сообщил он, натягивая шинель. — Сейчас главное — на плац. Краузе терпеть не может, когда его заставляют ждать.
Фамилия «Краузе» прозвучала с таким уважительным оттенком, что я сразу понял: командир каравана — человек серьёзный и, вероятно, не самый приятный в общении.
Когда мы вышли на плац, небо на востоке только-только начало светлеть, окрашиваясь в холодные, сизые тона, едва касаясь острых башен «Зигфрида». Воздух был промозглым, колким, словно сотканным из иголок. Но плац уже жил своей, отлаженной, словно часовой механизм, жизнью.
Караван был уже практически собран, и если в моем представлении караван должен был состоять из вьючных верблюдов и ослов, то сейчас на плацу стояли три тяжёлых шестиосных грузовика, похожих на наш броневик, но более крупных и грузных. Их кузова, защищенные листами рифлёного железа, были завалены тюками и прочными ящиками, надёжно закреплёнными брезентом и цепями. На крышах кабин, за щитами, уже сидели стрелки возле пулеметов или легких орудий, кутаясь в шинели и попыхивая самокрутками. От машин исходил глубокий, неторопливый рокот двигателей, и запах солярки, терпкий и густой, смешивался с утренней сыростью, создавая атмосферу предвкушения и напряжения в предстоящей дороге.
Перед ними, словно легкая кавалерия, замерли две повозки, как две капли воды похожие на тот экипаж которой меня пленил. Возле одной из них, окутанный дымом от трубки с коротким чубуком, стоял мужчина. Сухощавый, в поношенном, но безупречно аккуратном мундире, он казался высеченным из того же гранита, что и стены форта. Его обветренное, жесткое лицо, с тонкими, плотно сжатыми губами и внимательными, бледно-голубыми глазами, смотрело на мир с немой силой. Это, без сомнения, был Краузе.