Вдруг вспомнилась странная, тяжёлая книга, прочитанная перед отплытием — «На серебряной планете». Тогда она мне показалась слишком мрачной и надуманной. Люди, улетевшие к Луне, рождали там новый мир, и сами же превращались в легенду, затем в миф, а потом в удобную ложь для тех, кто пришёл после них. Герои становились богами, боги — словами, а слова — оправданием жестокости.
Я вспомнил где-то прочитанное: цивилизация, вырванная из привычной почвы, неизбежно начинает гнить изнутри. Не сразу, пусть и через поколения. Через память, искажённую страхом и нуждой.
Тогда, в уютном кресле, с книгой на коленях, это казалось философской выдумкой, предостережением, далеким от реальности.
Теперь же, глядя на эту Степь, на людей из разных эпох, сбитых вместе, как щепки в водовороте, я с неприятной, леденящей ясностью понял: тот поляк не фантазировал. Он просто заглянул дальше других. Увидел суть. А суть эта, похоже, была проста и страшна: любое человеческое общество, брошенное в горнило абсурда, рано или поздно начинает создавать себе богов из обломков прошлого, и мы, обитатели «Зигфрида», уже на полпути к этому, к созданию собственных мифов, своих собственных оправданий.
Я помолчал, затем осторожно произнес:
— Знаешь… у нас ведь тоже были теории. Что человек однажды полетит туда. На Луну. В книгах, конечно. У Жюля Верна, у Уэллса, и у прочих. Снаряд, пушка… фантазии. У нас в России тоже об этом думали. Генерал Засядько, например, ещё при Александре Павловиче ракеты для армии создавал, боевые. Говорили, что если их размер увеличить да пороху подбавить, то до Луны можно добраться. В общем, мечтали.
Ян усмехнулся, но в усмешке этой была не насмешка, а что-то вроде усталой грусти.
— Мечтали… — повторил он тихо. — У нас не просто мечтали. У нас получалось.
Он посмотрел прямо на меня, и в его глазах вспыхнула странная смесь гордости, боли и тоски по чему-то навсегда утраченному, по миру, который он потерял.
— За год до того, как я сюда попал. В тысяча девятьсот шестьдесят первом. Мы — в смысле, советские люди — отправили в космос первого человека. Юрия Гагарина. На ракете. Не в снаряде из пушки, а на настоящей, огромной, многоступенчатой ракете. Она вывела корабль на орбиту вокруг Земли. Он облетел планету и вернулся живым. Героем.
В голове вихрем пронеслись вопросы. Что еще за советские люди? И почему они одновременно и русские? Неужели революция все же произошла и Российская империя преобразовалась во что-то иное? Советские люди — эти слова, чуждые и резкие — повисли в воздухе между нами. Я так многого не знаю о будущем своей родины, будущем, которое уже произошло. А я? Я из прошлого? Вот он, живой свидетель из будущего, сидит рядом. В голове вихрем пронеслись обрывки мыслей, догадок, страхов.
Революция?
Не просто абстрактная идея из прокламаций, за чтение которых грозила каторга. Не романтические мечтания в душных подпольных кружках, где спорили о Марксе и будущем человечества. Она победила. И не где-нибудь, а в моей стране — в России.
И Россия… моя Россия… «империя»… превратилась в это странное, непонятное «советское» государство, которое смогло отправить человека в космос.
Но самое жгучее, самое личное было в ином. Я ведь бежал. Бежал не только от войны, но и от товарищей по кружку, от их всё более опасных идей, от навязчивого внимания охранки. Эмиграция в Америку была билетом не только в новую жизнь, но и в чистоту, в свободу от давящего выбора, когда грозила тюрьма, виселица или ссылка. Я выбрал бегство. Срезал узел вместо того, чтобы его развязать.
А они… Они остались. И они победили. Они построили это «советское». Они запустили человека в космос. Гордость? Да, какая-то дикая, искажённая гордость шевельнулась где-то глубоко: наши смогли. Но следом накатила горечь, острая и солёная, как кровь от прикушенной губы. Наши. А я-то кто теперь? Я не с ними. Я сбежал. Я оказался не на той стороне истории. Не на стороне триумфа, а на стороне… чего? Проигравшей империи? Беглеца? Человека, чьи идеалы оказались слишком хрупкими для реальной борьбы?
И тут же, леденя душу, пришла мысль: а мои товарищи? Сережа, с его пламенными речами, худой, чахоточный Михаил, который верил в народ как в новое божество… Где они? На трибунах, встречающих Гагарина? Или в безвестных могилах, потому что революция, как я читал у того же Богданова, имеет привычку пожирать своих детей? Может, для них мой побег был малодушием. А может — спасительной мудростью.
От этого вихря стало физически душно. Степной воздух словно загустел, превратившись в тяжёлую, непригодную для дыхания субстанцию. Я почувствовал, как холодеют кончики пальцев, а в горле встал ком.