— Видишь? — тихо сказал Ян, кивнув в ту сторону. — Сезонные ветра начинаются, как говорят. Краузе не дурак, мёрзлый стрелок — мёртвый стрелок.
Я сидел, привалившись к своей котомке, и смотрел вверх. Небо здесь, лишённое городской дымки и огней, было ослепительным. Млечный Путь раскинулся пыльной, сияющей рекой, и посреди этого великолепия висел серп чужой Луны. Большая, неровная, с ядовито-синими и гнилостно-зелёными пятнами, она напоминала синяк на подбитом глазу. Луна освещала степь призрачным, неживым светом, отбрасывая на нас и наши вещи бледные, размытые тени. Свет, в котором хотелось замереть и не дышать, чтобы не привлечь внимания.
— Красиво, — прошептал Ян, следуя за моим взглядом. — И жутко. Как в планетарии, только без крыши и с риском быть съеденным.
Он протянул мне металлическую флягу. На этот раз оттуда пахло не водой, а чем-то крепким и резким.
— На, глотни. Согреешься. Только немного и прикройся шинелью.
Я сделал небольшой глоток. Огонь прожёг горло, разлился по желудку тёплой волной. Это была не водка, а какой-то грубый самогон, отдающий дымом и горечью — не то полыни, не то ещё каких трав. Но он делал своё дело.
— Спасибо.
— Не за что. В ночном холоде без этого никак. Хотя Краузе, конечно, против. И нам не поздоровится, если он что учует.
Я вернул флягу, ощущая, как ложное тепло расходится по жилам, обманывая тело. Ноги всё равно оставались кусками льда.
Когда палатка была готова, нам выдали по матерчатому свертку и дали знак заходить. Внутри пахло брезентом и пылью — запахом временного убежища. Ветер, этот тоскливый, завывающий голос степи, внезапно стих, превратившись в глухой, отдалённый рокот по ту сторону полотна. Давление, неосознанное, но постоянное, будто с плеч свалилось. Здесь не было тепло, но по крайней мере, было тихо и сухо. Казалось, можно наконец выдохнуть, позволить себе хоть немного забыть о напряжении.
Простое отсутствие ветра ощущалось настоящей роскошью, как глоток свежего воздуха в душной комнате. Люди, молча и с почти благоговейной осторожностью, расправляли свои спальники, устраиваясь на разостланном брезенте. Воздух был пропитан общим, невысказанным напряжением — не от явной опасности, а от тесного соседства двадцати усталых, вооружённых мужчин в замкнутом пространстве. Каждый чувствовал присутствие другого, каждый был начеку, и знал, как опасен снаружи мир.
Я устроился в углу, спиной к холодному брезенту, и принялся раскатывать свой спальник. Тишина внутри была обманчивой, хрупкой. Где-то за стеной палатки ветер продолжал свою однотонную, скорбную песню, напоминая, что это лишь передышка.
— Ян, — тихо спросил я, кивнув в сторону входа, где маячили чьи-то силуэты. — А дозоры? Нас с тобой в график не ставили?
Укладывавшийся рядом Ян лишь фыркнул. Он не оборачивался, его движения были медленными, вымученными после целого дня тряски в грузовике.
— А тебе охота? — он наконец повернул голову, и в призрачном свете, пробивавшемся сквозь брезент, его лицо казалось высеченным из камня, и тоже измученным после долгой дороги в неудобном положении. — Дозоров будет три смены. Счастливчики, которым не повезло по жребию. Краузе любит демократию перед лицом опасности. Говорит, так честнее. — Он зевнул, широко и беззвучно. — Но мы с тобой, Петь, в этот прекрасный лотерейный клуб не входим.
— Почему? — я почувствовал не облегчение, а лёгкий укол чего-то похожего на обиду. Меня словно выделяли, ставили на особую полку. Хотя Краузе, помнится, говорил, что выделять меня не будет. Значит, врёт. Или обстоятельства меняются быстрее приказов, быстрее слов.
— Потому что ты — словарь на ножках, — Ян сказал это беззлобно, даже с оттенком усталой насмешки. — Ценный груз. И рисковать тобой до контакта с этими римлянами — верх идиотизма. А я, — он указал указательным пальцем сначала на себя, потом на меня, — твоя прикладная инструкция к этому словарю. С русского на немецкий. Без меня тебя Краузе не поймёт. Вот и выходит, что мы — единый и очень уязвимый организм. Нас берегут. Как динамит и бикфордов шнур в разных ящиках. Спи, пока можно.
Я возился со своим спальником, пытаясь понять систему застёжки — не крючки, не пуговицы, а какая-то хитроумная лента с зубцами. Ян, вздохнув, протянул руку.
— Дай сюда. Это молния.
Он ловко вставил какой-то металлический челнок в паз и резко дернул. Раздался стремительный, звонкий звук «ззззвик» — и спальник мгновенно закрылся наглухо. Я застыл, поражённый. Такой простой, такой гениальный механизм. В моём времени этого не было. И не появится ещё лет тридцать.