Ян щёлкнул своей «молнией», повернулся на бок и замолчал, сказав на прощанье уже беззвучно, одними губами: — Спокойной. И чуткой.
Несколько раз за ночь я просыпался от сдержанного шума: скрипа сапог по гравию, короткого шёпота у входа, щелчка затвора у сменяющегося дозорного. Каждый раз, замирая, я прислушивался к степи, но снаружи доносился лишь всё тот же тоскливый вой ветра. И каждый раз, вопреки ожиданию выстрела, я снова проваливался в чёрную, тяжёлую пустоту недосыпа, где сны путались с явью: вот я снова цепляюсь за поручень «Титаника», а над морем висит сине-зелёная луна, и её свет освещает лица тонущих.
К утру, однако, тело ощущало себя почти отдохнувшим — словно вновь вспомнилась привычка спать в окопах, где сон всегда краток и чуток. Тело помнило.
Запах разбудил окончательно. Не костра — так как дыма почти не было, — а горячего сала и тушеной картошки. Солдат у импровизированного очага мешал содержимое чугунка. Еда была простой, грубой, но дымящейся и невероятно жирной, именно то, что нужно, чтобы прогнать ночной холод, засевший в костях.
Я подошёл, получил свою порцию в жестяную миску. Картошка была с тёмными пятнами, словно её побило морозом ещё на корню. Я ел чуть сладковатые клубни, стоя спиной к восходящему солнцу, и смотрел на запад, туда, куда нам предстояло идти.
В голове, против воли, крутилась навязчивая строчка, въевшаяся в память ещё в гимназии: «Hic ego, finis terrae…» (Я здесь. На краю света). Только Овидий жаловался на Понт, на границе с дикими сарматами. А мой «Понт» не имел даже имени. Лишь синяк на небе вместо луны да вой ветра в бесконечной степи.
Оправившись, мы заполнили свои фляги из бочки с водой, стоявшей в одном из грузовиков. Вода была ледяная, с привкусом ржавчины.
Потом, практически молча, мы погрузились в кузова. Моторы кашляли, чихали чёрным дымом и, с присвистом, оживали. Мы вновь выдвинулись в путь, оставив в лощине лишь пепел от походного очага.
Степь медленно менялась. Ровная, выжженная солнцем равнина начала вздыматься в низкие, поросшие жухлой колючкой пригорки. Грузовики, рыча двигателями, взбирались по каменистым склонам, осыпая гравий. Именно на одном из таких подъёмов мы его и увидели.
Впереди, на гребне сопки, чётко вырисовываясь на фоне бледного неба, стояла одинокая фигура. Несмотря на расстояние, было ясно, что это человек. И одет он был донельзя странно.
— Halt! Sofort halten! — выкрикнул Краузе, и команду продублировали из кабины. Мы резко затормозили.
Колонна замерла с протяжным скрипом тормозов. Все винтовки разом, без суеты, легли в руки, затворы были взведены. Я всмотрелся. Фигура казалась истуканом, вросшим в камень. На нём была длинная, до колен, кольчуга, тускло поблёскивавшая железной патиной. В одной руке он держал длинное копьё, древко которого упиралось в землю, словно посох, в другой — большой, круглый щит с облупившейся краской, которая едва позволяла угадать грубый красный крест, словно выцветший символ забытой веры.
— Verdammt… Ein Gespenst aus dem Geschichtsbuch, — пробормотал кто-то из моих попутчиков, и в этом шепоте сквозила смесь страха и неверия.
Ян, стоявший рядом, перевёл шёпотом, не отрывая взгляда от гребня, где застыла эта призрачная фигура:
— Проклятие… Призрак из учебника истории.
— Ruhe! — отрезал Краузе, и в его голосе впервые зазвучало нечто, кроме привычного холодка — острая, хищная настороженность, предвещающая опасность. Он быстро отдал приказ в микрофон, а затем повернулся к нам. — Adolf und Otto! Vorwärts, auf die Flanken. Krabbeln! Alle anderen — Rundumsicherung. Wolkow! Zu mir. Sofort.
Я спрыгнул с подножки, чувствуя, как под ложечкой холодеет и сжимается в тугой, болезненный комок. Ян двинулся следом, негромко проронив:
— Лейтенант отправил Адольфа и Отто фланги проверить.
Краузе, не отрывая бинокля от глаз, тихо спросил у стрелка рядом:
— Ist er allein?
Тот, секунду помедлив, ответил:
— Scheint so, Herr Leutnant. Keine Bewegung. Nur er. Und… Krähen. Drei Stück auf den Steinen rechts.
Краузе опустил бинокль и повернулся ко мне. Его взгляд был тяжёлым и прижимающим.
— Ein Idiot, ein Heiliger oder ein Köder, — констатировал он, снимая с предохранителя свой пистолет-пулемёт, и этот щелчок прозвучал оглушительно в окружающей тишине. Затем перевёл взгляд на Яна. — Erkläre ihm. Er spricht. Nur er. Latein. Wer er ist, was er hier will. Du übersetzt mir jedes Wort, jede Betonung. Macht er einen Schritt runter — Warnung. Macht er eine Bewegung mit der Lanze — erledigen. Klar?
Ян кивнул и быстро перевёл мне:
— Он говорит: идиот, святой или приманка. Ты будешь говорить. Только ты. Латынь. Спроси, кто он и что ему здесь нужно. Я буду переводить ему каждое слово, каждую интонацию. Сделает шаг вниз — предупреждение. Поднимет копьё для броска — пристрелить. Ясно?