Мы шли назад, и камни под ногами казались чужими. Я не видел лица Яна, но чувствовал его напряжение, натянутое как струна. В голове гудело. Он назвал нас демонами. И в его безумии была своя страшная правда — для него мы ими и были. Не люди из другого времени, а существа из кошмара, отрицающие всё, во что он верил.
Мы с Яном снова уселись на свои места, а я приник в бойнице. Двери грузовика захлопнулись с таким звуком, будто закрылся склеп. Когда колонна тронулась, объезжая сопку, мне привиделся в боковом зеркале тёмный, сгорбленный силуэт с торчащим в небо древком, одинокий и нелепый, который медленно уменьшался, сливаясь с камнями, пока не превратился в ещё одну неровность на теле Степи. Ещё один обломок. Ещё одна история, которую этот мир не стал слушать до конца. Исповедь, оборванная на полуслове.
Ян молча протянул флягу. Я отпил. На этот раз самогон горел не только в горле. Он жег что-то внутри, стыдное и тяжёлое, понимание, что мы, может быть, и вправду несли с собой не спасение, а ещё один приговор этому миру.
Мы снова выдвинулись в путь, и теперь мёртвые, просветлённые глаза рыцаря Готфрида, казалось, смотрели нам вслед отовсюду — из-под каждого камня, из глубины каждой тени, из самого этого бескрайнего, абсолютно равнодушного ада, который одним он дарил бессмертие, а другим — лишь выбор, как именно умереть.
Глава 22
Дорога, новые потрясения.
Следующие два дня растянулись в одно сплошное, монотонное полотно, сотканное из пыли и безмолвия. Я сидел, прижавшись к борту, и смотрел, как пейзаж за окном меняется, не меняясь вовсе: та же жухлая, жёлтая степь, те же низкие, пологие холмы с редкими скальными выступами.
Рутина убивала медленнее, чем пуля, но вернее, по капле высасывая силы. Подъём в предрассветной мгле, быстрый завтрак — горячая похлёбка, безвкусная, но согревающая, или липкая каша из пакетов, которую заталкивали в себя силой. Погрузка. Дорога. Остановка через четыре часа, чтобы проверить технику, справить нужду и размять ноги. Снова дорога. Привал на ночь в уже привычной палатке, завернувшись в спальник и шинель, и так по кругу, в котором время теряло всякий смысл.
Прислушиваясь к разговорам вокруг и запоминая пояснения Яна, я начинал как будто и сам понимать простые изречения, и если не всё досконально, то контекст, пропитанный тревогой и усталостью, позволял уловить суть.
И всё это время степь показывала нам свои шрамы.
Сначала это были просто странности: участки земли, покрытые чёрным, спекшимся стеклом, будто здесь пролили реку расплавленного песка. Потом — обгорелые остовы деревьев, но не от лесного пожара. Они были повалены и словно тут же сгорели до угля, будто их обожгло за секунду. Стволы были угольно-чёрными, ломкими, и ветер гулял мимо них, выветривая черную сажу.
— Что это? — спросил я в первый же день, указывая на очередное такое место, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Я уже натыкался на такое место по пути к стелле, жуткое и непонятное.
Ян, не поворачивая головы, пробормотал:
— Ядерный взрыв, похоже. Ударная волна, световое излучение. Температура в эпицентре, как на поверхности солнца. Бывает. Долго там находиться не стоит, радиоактивный фон там нехороший. Голова потом болеть будет, да и волосы могут выпасть, и кожа слезть. Сама отстанет, как перчатка.
Я кивнул, не понимая половины слов. «Ядерный» — от слова «ядро»? Какое ядро может так жечь? Артиллерийское, вряд ли. «Радиоактивный фон» — это что, как музыкальный, только отравленный, несущий смерть? В его объяснениях была жуткая, техническая будничность, как у врача, описывающего симптомы сифилиса. Я не понял сути, но понял главное: это след пушки, которая стреляет ядрами горячее солнца. И от неё нет спасения. Даже земля после неё болеет и плодит смерть, заражая все вокруг.
Чуть позже мы проезжали мимо гигантской воронки. Не ямы, а именно воронки, словно кто-то вдавил в землю раскалённый палец бога-кузнеца диаметром в полкилометра. Скаты были неестественно гладкими, переливающимися, будто земля на мгновение стала жидкостью, а потом застыла волной. И на дне её поблёскивало неестественно синее озерцо, цвета медного купороса, абсолютно неподвижное. Ни травинки, ни мушки — только голая, стеклянная пустота. Машины дали большой круг, обходя это место за километр. От него веяло святотатством — чувством, что ты вторгаешься в место, где законы мироздания были разорваны и сшиты обратно кривыми стежками.
— Бомба? — вырвалось у меня, хотя я уже догадывался.