Воздух стынул, но холод шёл не от наступающего вечера. Он исходил из самого акта, застывшего на гребне. Это был акт жестокости и закона. Примитивного, железного, высеченного на плоти и выставленного на всеобщее обозрение, как непреложная истина. И мы катились прямо туда, где такой закон писали кровью.
— Dura lex, sed lex, — тихо пробормотал я почти неслышно, древний афоризм предстал во всей красе, закон суров, но это закон.
Дорога после города-призрака казалась детской игрой. Там был мёртвый металл, мёртвый бетон. А здесь, на этих крестах, была мёртвая, некогда живая воля.
Краузе что-то отрывисто скомандовал… Но в приказе «выдвигаться, держаться подальше от гребня» я впервые услышал не просто осторожность, а инстинктивное, животное желание обойти территорию, помеченную запахом другого, более безжалостного хищника.
Мы поехали дальше, огибая холм. Четыре слова висели в сознании, чёткие и неумолимые, как клеймо на совести: Разбойник. Дезертир. Предатель. Осквернитель.
Глава 23
Встреча.
Степь, казалось, затаила дыхание после того гребня с его немыми стражами. Мы ехали молча, каждый в своих мыслях, и эти мысли, я был уверен, вращались вокруг четырёх латинских слов, выжженных в памяти. Краузе отдавал приказы ещё тверже, чем обычно, его голос был сух и отрывист, а дозоры по флангам двигались с увеличенной осторожностью, осматривая каждый бугорок.
Через некоторое время колонна замерла, двигатели приглушённо урчали на холостых, их ровный гул лишь подчеркивал тишину степи. Все взгляды устремились туда, куда указывал стрелок, подъехавший к машине Краузе. На низком холме впереди, на фоне бледного, безоблачного неба, чётко вырисовывались три всадника. Они не скакали, не прятались, не проявляли никаких признаков движения. Они просто стояли, и их неподвижность была куда более тревожной, чем любая атака.
Краузе взял бинокль. Опустив его, позвал нас с Яном. Когда мы пошли, его взгляд скользнул по нашим лицам. Помедлив несколько секунд, он протянул бинокль мне.
— Jetzt denke ich, dass deine Arbeit als Übersetzer gerade erst beginnt. Ich hoffe, Adolf hat sich in deinen Fähigkeiten nicht geirrt, — проговорил он, смотря прямо в глаза.
Ян скороговоркой пояснил:
— Теперь, я думаю, твоя работа переводчиком только начинается. Надеюсь, Адольф не ошибся в твоих навыках.
Я поднёс бинокль к глазам. Мир сузился до трёх фигур.
Всадники. Но какие! Это была не средневековая картина, не бледная копия из учебника истории, а словно сошедшие со страниц Тацита или со стены Троянской колонны, живые воплощения древности. Чуть впереди находился рослый мужчина, его фигура казалась монументальной в лорика сегментата — пластинчатом доспехе из горизонтальных стальных полос, скреплённых на плечах и боках ремнями, который тускло поблёскивал под солнцем.
На его голове был надет железный имперский шлем с нащёчниками и небольшим назатыльником, но без гребня, а через плечо накинут красный плащ, выцветший до ржавого цвета, но всё ещё узнаваемый. У его седла висел продолговатый щит, закруглённый по бокам, и пара коротких метательных дротиков. В правой руке он свободно держал длинное кавалерийское копьё, древко которого упиралось в стремя.
Двое других были облачены проще, в кольчуги, но шлемы и вооружение — те же. Все трое сидели на невысоких, коренастых, но крепких конях.
— Римляне, — выдохнул я, и в голосе прозвучало нечто среднее между изумлением и триумфом. Полковник был прав. — Римская кавалерия. Разведчики, — добавил я вслух.
Ян, стоявший рядом, перевёл Краузе. Тот кивнул, лицо оставалось каменным.
— Gut. Выходим. Тот же порядок. Я говорю — вы переводите.
Мы с Яном оставили винтовки в кузове по приказу Краузе.
— Wenn sie uns töten wollen, werden drei Gewehre nichts ändern. Aber so zeigen wir guten Willen. Oder Dummheit. Das ist hier oft dasselbe, — сухо пояснил Краузе, и в его словах послышалась легкая ирония. Ян перевёл:
— Вряд ли они захотят нас убить, три винтовки ничего не изменят. Зато покажем добрую волю. Или глупость. Здесь это часто одно и то же.
Мы двинулись вперёд по пыльной дороге, оставив за спиной гул моторов — наш единственный козырь и нашу главную уязвимость. Краузе с Яном шли на полметра сзади, держа руки чуть отведёнными от тела, ладонями наружу, чтобы их было хорошо видно. Кобуры с пистолетами у всех были расстёгнуты, как и моя.
Всадники не сдвинулись с места. Когда до них оставалось примерно сто шагов — расстояние, на котором пилум мог достичь цели, — передний, тот самый, облачённый в лорику, едва заметным движением кисти поднял руку. Не резко, а спокойно, словно останавливая слугу. Ладонь была обращена к нам. Универсальный жест «стоп». Мы остановились.