Наступила тишина, нарушаемая лишь фырканьем коней, далёким воем ветра и собственным громким стуком сердца в ушах. Потом всадник что-то негромко, почти ласково сказал одному из своих людей. Фраза прозвучала едва слышно, но, к моей удаче, из-за порыва ветра я уловил её. А может и не из-за ветра, я уже не раз замечал, что начал гораздо лучше слышать и острее видеть. Не знаю только из-за чего.
— Age, Marce. Specta quid isti portent.
Я почти без усилий перевел её для своих спутников:
— Ну же, Марк. Посмотри, что эти уроды принесли.
Тот, кому предназначались слова, не спеша, словно совершая привычный ритуал, спрыгнул с коня, передал поводья товарищу и направился к нам. Он шёл легко, с естественной, кошачьей грацией, присущей тем, кто проводит в седле больше времени, чем на земле. Его кольчуга тихо позванивала мелодичным, почти мирным лязгом, контрастируя с напряжённой боевой готовностью, читающейся в каждом мускуле.
Остановившись в десяти шагах от нас, он снял шлем. Движение было плавным, не суетливым, словно он снимал маску, показывая бесстрашие. Под ним оказалось молодое, обветренное лицо с коротко стриженными тёмными волосами и умными, пронзительно карими глазами. Они смотрели не прямо в глаза, а словно сквозь, оценивая строение черепа, посадку головы, реакцию зрачков.
Он продолжил изучать нас оценивающим взглядом, холодным и методичным, будто осматривал трофеи. Задержался на моей гимнастёрке и сапогах, на странной форме Краузе, на открытых кобурах его глаза прищурились, ему явно эти предметы были знакомы. Потом обвёл взором грузовики. В его взгляде не было ни страха, ни агрессии. Было любопытство, граничащее с презрением. Как будто он рассматривал диковинных, возможно опасных, но уж точно не равных себе существ.
Он заговорил. Голос был звонким, чистым, без тени хрипоты, голос человека, который не выкрикивает приказы, а произносит их, будучи уверенным, что его услышат. Акцент оказался странным, певучим, с более мягкими «c» и растянутыми гласными, в отличие от недавно встреченного рыцаря. Не цицероновская латынь — латынь легионных казарм, фортов и походных палаток, пропитанная акцентами десятка провинций и прошедшая сквозь сито времени этого мира. Но я понял.
— Ave, Legiones Decima. Prima cohors stans ad terminum. (Приветствую на землях Десятого легиона. Первая когорта, стоящая у границ.) Qui estis et quid hic vultis? (Кто вы и что здесь хотите?)
Он не сказал «чего вы хотите». Он сказал «чего вы здесь делаете». Разница была принципиальной: мы были гостями, чьи намерения требовали немедленного разъяснения.
Я перевёл Яну, а тот — Краузе. Лейтенант кивнул мне, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде: «Ну, что же, начнём наш цирк. Отвечай».
Я сделал шаг вперёд, стараясь не подражать его позе, но и не сутулиться. Найти свою, нейтральную стойку. Мои плечи были расправлены, подбородок чуть приподнят.
Голос, к моему удовлетворению, не дрогнул, но звучал неестественно громко в этой напряженной, звенящей тишине. Мне показалось, что каждый звук отражался от скал и доспехов. Латынь лилась чуть тяжеловато, с грамматическими оборотами двухтысячелетней давности, словно я говорил на языке давно ушедших теней.
— Salutant vos sancti romani. Ego sum Petrus Volkov, сenturion et interpres. Apud me Est tribunus militaris Krause, dux comitatus ex Castello Siegfried. Pacto venimus ad contactum et commercium constituendum.
(Приветствуем вас, римляне. Я — Пётр Волков, офицер и переводчик. Со мной — военный трибун Краузе, командир каравана из форта «Зигфрид». Мы прибыли по договорённости для установления контакта и торговли.)
Я намеренно использовал «сenturion» — довольно высокий чин, и «tribunus» для Краузе. Пусть думают, что имеют дело не с кем попало, а с представителями серьезной силы. Римляне уважали иерархию, и я надеялся, что это произведет нужное впечатление.
Молодой римлянин едва заметно приподнял бровь. Уголок его рта дрогнул — не в улыбке, а в легкой, почти незаметной гримасе, словно он услышал старомодное, но забавное выражение, эхо давно забытых времен. Моя латынь, видимо, показалась ему столь же странной и архаичной, как их блестящие, идеально подогнанные доспехи — нам. Он кивнул, не в знак согласия, а как бы отмечая, что принял к сведению. Его взгляд скользнул к Краузе, ища подтверждения моих слов в глазах настоящего командира, словно пытаясь прочесть истину за моей витиеватой речью.
— Pactum? Cum quo? — спросил он, и в голосе прозвучала легкая, почти издевательская нотка недоумения, словно он сомневался в самой возможности такого договора. (Договор? С кем?)
Это был первый тест, и он ударил прямо в солнечное сплетение. Он либо ничего не знал о договорённости с фортом, либо проверял, не блефуем ли мы, пытаясь выбить нас из колеи.