В центре двора, на низком каменном постаменте, стояла массивная фигура в тоге, её черты были стёрты временем, но в ней всё ещё угадывался какой-то герой или правитель, застывший в вечном молчании.
Но всё это было лишь прелюдией, декорацией к главному действу. Над всем пространством доминировала четвёртая стена, противоположная входу — величественный фасад главного зала. Его высота на полтора этажа превосходила крылья здания, устремляясь ввысь, словно вызов небесам. Стена была расчерчена могучими арками, в которые были встроены двойные колонны, придавая ей монументальность и мощь.
Широкая лестница из гранитных плит, между которыми виднелись вставки из грубого строительного кирпича, словно заплатки на старом одеяле, вела в полумрак высокого зала. Оттуда доносился ровный, многоголосый гул, сдержанный, бормочущий рокот десятков голосов, перемежаемый резкими, отрывистыми командами, словно удары молота. Там кипела жизнь и работа легиона, его невидимое сердце билось в этом древнем пространстве.
Марк не повёл нас наверх. Вместо этого он свернул под аркаду правого крыла. Здесь, в помещениях, что в древности служили канцеляриями и хранилищами, теперь, судя по всему, располагался мозг легиона — архив и штабная служба. Дверь была низкой, дубовой, окованной железными полосами и укреплённой стальными уголками по углам. Марк постучал костяшками пальцев по металлу — сухой, короткий звук и, не дожидаясь ответа, толкнул массивную створку.
Комната была длинной и узкой, похожей на келью архивариуса или кабинет следователя. Воздух пах старым камнем, воском, пылью пергамента и едва уловимым запахом машинного масла. Вдоль стен стояли грубые деревянные стеллажи, доверху заставленные книгами в кожаных переплётах, свитками в деревянных футлярах, а также аккуратными стопками папок-скоросшивателей.
Под высоким, узким окном, забранным не стеклом, а мутной желтоватой слюдой, за грубым столом сидел писарь. Остро отточенным стилусом из блестящего металла он что-то вносил в толстый гроссбух, выглядевший так, словно был позаимствован у Шарля Перро.
В глубине комнаты, у противоположной стены, стоял человек, к которому нас вели. Судя по всему, это был префект — или, возможно, легат, но это мы скоро выясним. Он стоял спиной к нам и внимательно рассматривал огромную карту, натянутую на деревянную раму. Карта была выделана из цельной бычьей шкуры, с заметными шрамами и проплешинами. На ней была изображена Степь, усеянная различными значками и надписями: латинскими словами, стрелками, условными обозначениями лагерей и крепостей, а также странными пиктограммами, вероятно, указывавшими места появления осколков и другие важные точки.
Человек медленно обернулся. Его движение было плавным и размеренным, словно горный обвал — необратимое и неизбежное. Его взгляд, холодный и пепельно-серый, как выгоревший на солнце лед, скользнул по Краузе, затем задержался на мне, будто проверяя, не занёс ли я с собой пыль чуждого мира в это священное для легиона место. Наконец, он уставился прямо перед собой, ожидая, что мы первыми нарушим тишину. На нём была не блестящая лорика, а простая, потёртая, но безупречно чистая туника. На поясе висела кобура с тяжёлым пистолетом, почти точная копия моего.
Первым тишину нарушил Краузе. Он медленно, с тем же демонстративным спокойствием, что и у ворот, поднял правую руку в римском приветствии. Жест был резким и точным, ладонь не расслаблена, словно рубила воздух — выверенный, отрепетированный знак.
— Приветствую тебя, префект, — произнёс я, повторяя его жест. К моему удивлению, голос не дрогнул. — Военный трибун Краузе приветствует тебя и напоминает о договоре между фортом «Зигфрид» и Десятым Приморским легионом.
Префект не ответил сразу. Его ледяной взгляд сосредоточился на Краузе, словно игнорируя меня как простое орудие. Он молчал несколько секунд, внимательно изучая лицо немецкого офицера. Затем его тонкие, бледные губы чуть шевельнулись.
— Salve, — наконец произнёс он низким, глухим голосом, похожим на скрип камня о камень, без малейшей певучести декуриона Марка. Это был голос человека, привыкшего отдавать приказы, которые не обсуждаются. — Foedus… agnosco. Договор признаю. Ты привёз всё, что было оговорено, трибун? Или твои железные мулы привезли лишь шум и пыль?