Ян открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Краузе оборвал его движением брови, едва заметным и властным. Секунду он молчал, давя тишиной, а затем заговорил. Голос был тихим, ровным, но в нём звенела сталь.
— Дозорные доложили, — начал он, и Ян, чуть побледнев, начал переводить синхронно, стараясь не сбиваться, его голос звучал напряжённо, словно натянутая струна, — что ты, Волков, прошлой ночью о чём-то шушукался с римлянином. С декурионом, что нас встретил.
Он сделал паузу. Короткую, но достаточную, чтобы я успел почувствовать, как под рёбрами заползает холодок, предвестник беды, словно ледяная змея, обвивающая сердце.
— Почему я узнаю об этом от дозорных, а не от тебя? — тон Краузе стал чуть громче, с нажимом, словно каждый звук был выкован из металла. — Я жду объяснений. Немедленно.
Ян закончил перевод и замер, бросив на меня быстрый, тревожный взгляд. В этом взгляде читалось: «Осторожно, Петь. Краузе не шутит», словно безмолвное предупреждение о надвигающейся буре.
Внутри меня всё сжалось в пружину. Первая реакция — страх, примитивный, животный, словно дикий зверь, загнанный в угол. Вспомнился суд военного времени, когда поручика Кириенко, заподозренного в шпионаже, разжаловали и отправили в дисциплинарные части — без мундира, без чина, без будущего.
Здесь, в Чистилище, законы были, пожалуй, ещё суровее.
Но следом пришла злость. На Краузе? Нет. На себя. Я действительно не подумал доложить. Слишком расслабился, слишком увлёкся разговором с Марком, слишком… расслабился. А здесь, в степи, расслабление — первый шаг к смерти или предательству. Лейтенант был несомненно прав, но своей вины я не чувствовал.
Я сделал глубокий вдох, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Ян переводил мои слова, но я смотрел прямо в глаза лейтенанту, пытаясь передать то, что не вмещалось в сухие фразы перевода.
— Господин лейтенант, я не доложил сразу не потому, что хотел что-то скрыть. Виноват, осознаю. Ночью, перед сном, я вышел покурить. Дозорный меня видел, я кивнул ему. Ко мне подошёл декурион Марк. Сам.
Я сделал паузу, давая Яну время перевести, и продолжил, подробно рассказывая обо всем, что мы успели обсудить с Марком.
Краузе слушал, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым, но я заметил, как чуть заметно дрогнул уголок рта, когда Ян произнёс «две сотни лет». Цифра, похоже, произвела впечатление даже на него.
Я продолжил, чувствуя, что сейчас важно добавить последний, решающий аргумент:
— Разговор не касался службы. Марк не спрашивал о численности отряда, вооружении или планах. Я присягал форту. И вам. Но если вы считаете, что я нарушил приказ, — я опустил глаза, демонстрируя подчинение, но не сломленность, — готов понести наказание.
Наступила тишина. Где-то за стеной слышались голоса легионеров, лязг римского оружия на плацу, далёкое ржание лошади. А здесь же время, казалось, замерло.
Краузе молчал долго. Очень долго. Наконец, он заговорил, и в его словах впервые проскользнуло нечто, похожее на усталость:
— Du bist ein seltsamer Vogel, Volkov. (Ты странная птица, Волков.)
Он не ждал перевода Яна — эти слова он сказал так, что я понял их и сам. Даже интонацию.
Краузе шагнул ближе, сократив расстояние до полуметра. Теперь его холодные, серые глаза смотрели не в переносицу, а прямо в мои зрачки.
— Марк не просто декурион. Он доверенное лицо префекта. Если он заговорил с тобой, значит, ты ему зачем-то нужен. Или префекту. Узнай зачем. Осторожно. Без лишнего шума. Ты теперь — мои глаза и уши в этом разговоре. Понял?
Ян быстро, скороговоркой перевел. Я кивнул, чувствуя, как внутри все переворачивается. Из подозреваемого я только что превратился в шпиона.
— Ich habe verstanden, Herr Lieutenant, — ответил я, чеканя каждое слово.
Краузе усмехнулся — коротко, без веселья. Кивнул Яну, давая понять, что мы свободны, и, развернувшись, зашагал к выходу тяжелой, размеренной походкой.
Мы с Яном остались одни в тени колонн. Ян выдохнул так, будто только что вынырнул из ледяной воды.
— Ну, Петь, — прошептал он, косясь на удаляющуюся спину Краузе, — влип ты по-крупному.
Он хлопнул меня по плечу, но в этом жесте не было обычной бравады — только тревога.
Я, практически виновный, хоть и без вины, в меланхолии, словно под гипнозом, следовал за Краузе. Каждый шаг отдавался в висках глухим, пульсирующим стуком, отбивая ритм тревоги. Глаза и уши — Краузе не произнёс слова «шпион», но оно повисло в воздухе между нами, густое и липкое, как паутина, сотканная из недоверия. Лейтенант шагал, не оглядываясь, с каменным лицом, словно ничего не случилось, словно он не взвалил на меня минуту назад невидимый, но ощутимый груз, под которым я физически чувствовал, как прогибаются плечи, а позвоночник скрипит от напряжения.