— За восточными вратами, — махнул он рукой, указывая направление. — Там и вина отведаете, и в лупанаре погреться можно.
Я моргнул, переваривая незнакомое слово. Лупанар. В моём мире так называли… Впрочем, суть была ясна и без этимологии. Бордель. Самое древнее ремесло, и здесь оно тоже прижилось.
Когда вышли за ворота лагеря, туда, где теснились постройки гражданского поселения, мы почти сразу увидели цель нашего короткого путешествия.
Таверна называлась «Уставший легионер», как гласила тщательно вырезанная надпись на деревянном щите. Низкое каменное помещение с потолком, прокопчённым до черноты, длинные столы, масляные лампы, чад и гул голосов на смеси латыни и ещё десятка наречий, которые я даже опознать не мог.
Мы нашли свободный стол в углу — оттуда открывался вид на весь зал и вход. Клаус сел лицом к двери, Дитер — к стене.
Вино здесь подавали разбавленным, но после дня на площади оно казалось нектаром. Мясо — жёсткое, жилистое, но горячее и солёное. Хлеб оказался неожиданно вкусным.
Клаус пил молча, много, но не пьянел. Его глаза оставались холодными, внимательно изучающими зал. Дитер пил и смотрел в одну точку, иногда усмехаясь своим мыслям. Ковальчук хмелел быстро. Сначала язык у него развязался, потом и вовсе поплыл.
— Нет, вы посмотрите на них! — заговорил он громче, чем следовало, кивая на соседний стол, где сидели трое легионеров. — Сидят в тогах своих… А почему штаны не носят? Почему, а? Прям как бабы…
— Ковальчук, — тихо, но весомо сказал Ян, — заткнись.
— А что я? Я ничего… Я только спросить…
Легионеры за соседним столом уже повернулись к нам. Один из них, здоровенный детина, даже в позе которого угадывался римский центурион, что-то сказал своим приятелям, и те хохотнули. Я уловил обрывки фраз на латыни: «…дикари…», «…торгаши на заставе…».
Ковальчук, не уловив смысла, уловил тон. Краска залила его лицо.
— Чего уставились, древние? — крикнул он, вскакивая. — Хоть раз винтовку в руках держали?
В зале повисла мёртвая тишина. Ян дёрнул Ковальчука за рукав, Клаус медленно поднял голову. Легионеры замерли, руки их легли на рукояти ножей.
Я встал.
Медленно, так, чтобы не вызвать излишней агрессии, подошёл к их столу. Остановился в двух шагах, подняв пустую ладонь. Заговорил на латыни — тихо, спокойно, твёрдо:
— Прошу прощения за моего молодого товарища. Вино ударило ему в голову. Мы не ищем вражды, мы ищем честной торговли и мира. Позвольте мне угостить вас кувшином вашего превосходного вина в знак уважения к легиону, который держит эту степь.
Легионеры переглянулись. Центурион посмотрел на меня с нескрываемым любопытством — уже не как на врага, а как на загадку.
— Ты говоришь как римлянин, но одет как варвар. Кто ты?
— Я тот, кто уважает тех, кто умеет держать строй.
Он усмехнулся. Кивнул.
— Садись, — он подтолкнул ногой пустую скамью. — И своего варвара придержи.
Я не сел. Вместо этого коротко кивнул, ровно настолько, чтобы показать уважение, но не подобострастие.
— В другой раз, с вашего позволения. Мне ещё своих домой вести.
Центурион хмыкнул, но в глазах его мелькнуло что-то вроде одобрения. Такие жесты здесь понимают.
Поймав взгляд служанки, я достал из кармана пару монет, выданных Краузе на представительские расходы, заказал им кувшин и вернулся к нашему столу. Ковальчук сидел красный, уткнувшись в кружку. Ян смотрел на меня с новым выражением — не то уважение, не то удивление.
— Ну что, Петь? — тихо спросил он. — Морду нам, я так понимаю, не набьют?
— Сейчас и именно за это, — ответил я, чуть помедлив, — нет.
Клаус кивнул. Коротко, одобрительно.
Когда мы вышли из таверны, Дитер, потирая руки, предложил:
— Титьки бы помять, как раз будет хорошее завершение вечера.
Клаус согласно кивнул. Ковальчук, уже притихший, поплёлся за всеми. Ян посмотрел на меня с вопросом: «Идём?». Я пожал плечами. Прикомандированы, значит, идем, хотя я сильно подозреваю, что и без знания латыни проблем в общении с местными куртизанками не будет.
Лупанарий находился в подвале старого здания, сложенного из циклопических каменных глыб. Ступени, ведущие вниз, были стёрты тысячами ног, и скользкими от сырости и времени. Воздух ударил в лицо — тяжёлый, спёртый, густой, как старая вата. В нём смешалось всё: дешёвые духи, уксусное вино, пот и тот сладковато-гнилостный запах, от которого начинает подташнивать ещё до того, как поймёшь, что это.
Женщины сидели у стен, на грубых скамьях, укрытых вытертыми покрывалами. Разные: молодые и не очень, светловолосые и темнокожие, полные и худые. Но глаза у всех были одинаковые — усталые и пустые.