Боль жгла плечо, голова гудела, а воспаленный разум раз за разом переводил латинскую фразу на русский: «Инициация завершена. Добро пожаловать в бессмертье». Слова, хоть по отдельности и понятные, но вместе складывались в какую-то странную белиберду. Да и откуда они взялись? Что за провидение вмешивается в мою жизнь? Но ответов у меня по-прежнему не находилось. Оставалось лишь плыть по течению, стараясь выжить.
Сквозь туман боли и шока пробилась горькая усмешка. Хорошее начало для бессмертного — истекать кровью незнамо где с изодранной рукой после драки с кошкой размером с овчарку. А может, я и вовсе просто в доме призрения лежу связанный в смирительной рубашке и вижу неведомые сны…
— Добро пожаловать в ад, Петр Николаевич, — прохрипел я себе под нос, сплевывая комок грязи и крови. Бессмертие подождет. Сейчас нужно хотя бы в первом приближении обработать рану и постараться не сдохнуть.
Я стоял, прислонившись к березе, и дрожь била меня не только от боли и потери крови, но и от дикого напряжения, еще не отпустившего мышцы. Взгляд упал на саблю, торчавшую из груди белого зверя. Клинок, тускло поблескивавший в утреннем свете был покрыт алой пеной.
— Люблю тебя, булатный мой кинжал… — вырвалось почти беззвучно. Голос предательски дрогнул. Я сглотнул ком в горле, чувствуя, как-то ли от соленой влаги, то ли от пота, то ли от слез щиплет разодранную щеку.
— Товарищ светлый и холодный… — продолжил уже громче с каким-то ожесточением, глядя на оружие, ставшее в этом проклятом месте единственным верным другом. Боль в плече пульсировала в такт ударам сердца. — Да, я не изменюсь и буду тверд душой… Как ты, как ты, мой друг железный…
Эти слова, заученные когда-то еще в гимназии, звучали теперь уже не риторикой, а клятвой. Клятвой себе и этому миру, только что показавшему свои клыки. Я выжил и убил. И снова убью, если придется. Иначе ждет бесславная гибель.
Шагнул к мертвой рыси и, тяжело дыша, уперся коленом в еще теплую тушу. Пошатав, рванул за рукоятку. Сталь вышла с противным хлюпающим звуком. Кровь на клинке пахла медью и чем-то горьким, напомнившим запах полыни.
Огляделся, опасаясь встретить еще одну тварь. Но помнится, что привычные мне рыси не охотятся стаями. Да и будь у погибшего зверя компаньон, он бы уже напал. Револьвер валялся метрах в пяти. Приблизившись, подобрал этот тяжелый и бесполезный кусок железа. Сунул в кобуру. Саблю тщательно вытер о траву и вложил в ножны. И левой рукой далось это с изрядным трудом.
Костер пылал, пожирая хворост. Сквозь дергающую боль наметил себе первоочередные задачи: перевязка, вода, топливо для костра, еда. Приоритеты наметились в воспаленном мозгу сквозь ноющий туман боли. Берёзовый сок — это пока единственная влага, доступная мне, не считая мутного соленого озера, до которого не факт, что я смогу добраться, не отдав концы.
Снял окровавленную рубаху. Рана зияла двумя глубокими параллельными бороздами от ключицы почти до бицепса. Края рваные, и если не прижечь или хотя бы не промыть, то подохну от лихорадки. Хотя, помнится, наш ротный эскулап не очень положительно относился к прижиганию ран. Мол, мало того, что нужно будет залечивать саму рану, так еще и ожог лечить придется. Так что, пожалуй, обойдусь промыванием. Добрел до березы, на которой сохло бельё, и нашел пару не сильно ношеных кальсон. Пальцами и зубами порвал солоноватую ткань на длинные полосы, одну из штанин разорвал пополам и скатал пару валиков.
Дрожа от слабости и холода, помочился на один из валиков и, стиснув зубы до хруста, промыл рану, выжимая дурно пахнущую тряпку. И пару секунд отдышавшись, прижал второй валик к ране и туго примотал его импровизированными бинтами.
Доплелся до дерева с подвешенной флягой. За ночь набралось больше двух третей мутноватой жидкости. Выпил залпом, не почувствовав сладости, а лишь только жгучую сухость в горле. Снова подставил флягу под сочащийся сок. Целая рука чуть дрожала, мешая аккуратно поправить берестяной желобок.
— Драная кошка, даже позавтракать не дала, — буркнул я и бросил взгляд на рысь. С одной рукой из меня тот еще охотник, хоть и с силками, которые еще надо соорудить. Так что придется есть эту странную тварь, способную растворяться в воздухе.
Но пока, раздобыв в бауле стальную вилку, я подобрал выроненную консервную банку, которую с интересом облюбовали местные насекомые. Смахнул их и, превозмогая слабость, принялся есть.
Свинина оказалась изрядно переперченной, словно во время готовки раза этак в три переборщили со специями. Но разносолов мне тут всё равно не предоставят, так что выбирать не приходится.