Замок, объявленный народным достоянием, шокировал грязью на парадной лестнице и кучей совершенно оборванных детей.
Дети оказались сиротами, а Фрам — инспектором детского дома. Жил он в покоях своего бывшего камердинера и, кажется, был совершенно счастлив. Занимался детьми, писал стихи и смотрел на младшего с обожанием. Замок он отдал добровольно. Все — народу, как учили народники, а за ними и Узурпатор. И многих маска доброго старого Фрама обманывала, но не Волфганга. Вольфрам же не был откровенен с младшим до конца. И этот тонкий лед Ганг пробить не смог.
Все к лучшему, полагал он, отправляя с Островов корабли с провиантом и одеждой для беспризорников, кои едва ли не из воздуха брались на просторах бывшей Великой Империи. Их исправно привозили в Оплот целыми партиями.
Южный барон замок отдавать не хотел. Повесили на воротах всю семью. И Твердыню Юга взорвали. Весело, с хохотком, писали в революционных газетах, что после взрыва ничего страшного не случилось — никакое зло с юга не пришло, ибо басни эти для устрашения писались, чтоб Южный мог на крови народной жировать…
Но, в отличии от многих Ганг знал условия и северного, и южного договоров и даже держал их в руках — мощный манускрипт Северной Пустыни, от которого, кажется, веяло холодом; и легкий — на тонкой шелковой бумаге — свиток Великой Степи, в шелесте которого слышалось пение стрел… От газетных шуточек Ганга оторопь брала. С другой стороны, страшного ничего и правда пока не случилось… Отторгнутый Юг ввязался в войну с восточными княжествами, которые возникали и исчезали так часто, что их названия уже никто не запоминал. Остальным землям империи это давало шанс на — на что? На то, что войны с Югом не будет? Или будет… когда-то потом? Когда?
Нет, все-таки Фрам был кругом прав. Оплот — гарантия Севера — стоял целый и даже практически не пострадавший. Что лестница? Её и помыть можно. А дети никому не мешают: живут, учатся, растут.
Косицын закончил, как многие, ему подобные. Голову его отрубленную видели все, кто в руки газеты брал. Втайне Ганг жалел о случившемся. Савва Иванович был далеко не худшим правителем. Его время было нелегким для многих, но при нем дети снова сели за парты, на полях заколосилась рожь и пшеница, торговый оборот страны вырос в десятки раз. Из деревень на городские рынки вновь повезли говядину, молоко, сметану.
Крестьянский сын Косицын, которому нравилось называть себя Узурпатором, был безжалостен к врагам, но обеспечил огромной стране мирную и почти сытую жизнь. Нормальную жизнь. И не заслужил такого конца, ведь даже в посмертии не давали ему покоя: в редкой газете не выходили пасквили на Узурпатора.
А о новом императоре Ганг был не лучшего мнения: сводила его судьба на Южных морях с младшим сыном Имберийской королевы.
Племянник последней императрицы Майкл, герцег Ментский, королевский принц, третий сын своей матери высадился с войском так удачно, что практически сразу взял Темп, столицу бывшей Империи, в кольцо. А уже через месяц перед ним открыли ворота и вручили голову Узурпатора.
Майкл, ныне ставший Михаилом, основал новую династию. Соперников у него уже не было. Выжившее мелкое дворянство на новую власть было готово молиться. Все, кто посмекалистей, ринулись к трону. Кому повезло, тот новой бляхой высокого рода обзавелся. Было в империи семь столпов, а стало три дюжины. Сила родовая? Какая сила? Церковь все бляхи освятила.
Признаться, Волфгангу порой казалось, что мольцы — настоятели освятят все, что угодно, а не только бляхи для дворян: главное, позвенеть мешочком с золотыми, но он благоразумно хранил свои догадки при себе.
На Островах влияние мольцов было невелико — соперников слишком много: религиозные течения там появлялись и пропадали так часто, что Ганг, когда судьба с ними сводила, только дивился разнообразию религиозного выбора. Но не один проповедник веса на Островах не имел. В Империи же после Великого падения они внезапно обрели большую силу.
И ныне хорошим тоном стало по молельням стоять, а особенно почетно под портретом императора. Вот тоже мода — портрет Михаила везде толкать и на стены церквей, и кабаков, и присутствий всех мастей. Видимо, чтоб подданные при случае не перепутали.
Богом не объявили, и ладно, пофыркивал Ганг про себя, когда с партнерами под портретом стоял. Впрочем, это было только один раз, все же постоянно он в Империи не жил.