Медведь подошел к Арчи и встал на задние лапы, положив передние ему на плечи, как сделал это с Маскансисилом.
— Через двадцать один день, — сказал Таманенд, — состоится церемония. Но в течение пяти дней до нее чакмооль не станет ничего предпринимать, потому что его народ называл эти дни «немонтеми» и считал их несчастливыми. Больше я ничего не могу тебе сказать. Слишком многое остается неопределенным. События закручиваются в клубок вокруг тебя, Арчи Прескотт, и я желаю тебе удачи. Помни мои слова.
Морда медведя изменилась, из его глаз исчезло внимательное выражение, сменившись животным замешательством. Он опустился на все четыре лапы и поводил головой из стороны в сторону, ворча и принюхиваясь, — точно так же, как вел себя, когда только вышел из кустов.
Маскансисил подошел к нему и положил руку на массивную голову.
— Спи дальше, дружище, — дружелюбно сказал он. — Довольно нам тебя беспокоить.
Медведь задрожал. От его острой вони глаза Арчи заслезились, несмотря на холод. Медведь отвернулся и пошел обратно в чащу. Арчи сморгнул слезы и увидел, что луна сдвинулась с места, а клочья облаков начали закрывать звезды.
«Время снова нашло меня, — подумал Арчи. — Двадцать один день. Двадцать один день до конца света».
Маскансисил сел на лошадь, намеренно избегая смотреть в ту сторону, куда ушел медведь.
— Пора в путь, — сказал он. — Ехать нам далеко, а солнце скоро взойдет.
Повозка, украденная Марли, больше не казалась Ройсу подарком судьбы. Она со скрипом тряслась по ухабистой горной дороге, и каждый ухаб отдавался в костлявой заднице Ройса. Жестковато сидеть, черт побери, если так пойдет и дальше, придется ему сесть верхом на девчонку, чтобы спасти свою задницу. А дорога — если это можно назвать дорогой! — улучшаться не собиралась: единственная колея из грязи и голых камней извивалась по холмам и долинам, а над ней нависали деревья — того и гляди упадут. Достаточно одного поваленного дерева, и придется шагать в Питсбург пешком.
Они ехали всю ночь, но и при свете дня Ройсу казалось, что местность ничуть не изменилась: повсюду только округлые холмы да лес, в котором кое-где виднеются фермы. Черт бы побрал это захолустье! Разве можно сообразить, где ты находишься, без названий улиц и знакомых зданий? К тому же, хотя солнце яркое, холодина стоит та еще! Ну, может, не так холодно, как в Нью-Йорке, но все равно неприятно. И сколько осталось до Питсбурга? Там можно будет сесть на лодку и не зависеть от проклятой погоды.
— Чарли! — позвал Ройс, перекрикивая скрип фургона. Чарли был старше и успел попутешествовать. — Ты ведь был в Питсбурге?
— Два раза. — Чарли не оглянулся. Сидит там, небось, как на подушках. Ройс и сам бы сел на козлах, но не мог доверить Чарли охрану девчонки. Она была связана по рукам и ногам и спрятана в куче соломы, но Ройс все равно боялся, что она убежит. Ведь сбежала же она от Стина, причем еще до того, как научилась бог знает каким уловкам уличной жизни. Стин ее недооценил, и, учитывая все странные происшествия последнего времени, Ройс не собирался повторять его ошибку. Лучше уж быть повнимательнее.
Девчонка заерзала под соломой, и Ройс пнул ее, просто чтобы напомнить о своем присутствии.
— Ну тихо, ты! — рявкнул он. — Ничего, не задохнешься.
По крайней мере он на это надеялся. Девчонка могла дышать сквозь кляп, он специально проверил, да и по-любому, нос у нее свободен. Правда, соломенная пыль в фургоне мешала дышать и ему, а ведь он не закопан лицом в солому. Ладно, она все еще брыкается, пусть ее. Если затихнет надолго, придется выкопать ее оттуда и убедиться, что жива. Чакмооль знает, что девчонка у них, и нельзя теперь привезти ее дохлой.
Ройс вспомнил вопрос, который хотел задать Чарли.
— А в Питсбурге можно сесть на пароход в Луисвилл?
Чарли фыркнул.
— В Питсбурге начинается река Огайо. Там пароходов больше, чем людей.
Огайо. Это ведь где-то недалеко от Луисвилла? Ройс ни одного дня не проучился в школе — ни до того, как уехал из Ирландии, ни после. За пределами Нью-Йорка он бы сразу потерялся. Однажды ему довелось побывать в Бостоне, но вряд ли он сумеет найти Бостон на карте. В какую сторону течет река Огайо?
— Проклятие! — пробормотал он, не желая больше задавать вопросы Чарли.