Элиф вздрогнула и закусила правую щёку изнутри, чтобы не выдать сковавшего внутренности беспредельного ужаса:
- Кто вы и что вам от меня надо?
Мужчина прошёлся слева-направо, мерзко шаркая подошвой зимней обуви по старому дереву:
- До меня дошли неприятные слухи о том, что некая любознательница неоднократно наведывалась к пострадавшей девочке по имени Сыла и давила на её мать с целью выудить у неё жуткие подробности прискорбного происшествия. Чтобы оградить близких друзей от ненужной суеты и неуместной судебной волокиты, я вынужден принять соответствующие меры.
- Вы… вы меня убьёте? – нервно сглотнула Элиф.
Напряжённую атмосферу увенчал оглушительный щелчок пистолетного затвора и смертоносный холод приставленного к затылку оружия. Если события развивались настолько серьёзно и рискованно, то мадам Дюпьер, сама того не подозревая, задела очень важные рычаги, которые, вероятно, могли запустить целую цепь правосудных эпизодов. И тот, кто без стеснения посмел угрожать ей скорейшей расправой, почувствовал чреватость принятых ранее решений и отчётливый запах жареного. Жаль, что Элиф явственно опоздала праздновать одержанную мини-победу и из национальной героини перевоплотилась в законченную неудачницу.
- Пока что поделюсь незначительным предостережением, - наклонившись к её левому уху и сильнее придавив толстое дуло к женской голове, проговорил мерзавец, - ты прекращаешь ходить к Эргинам и забываешь о том, что тебя с ними когда-либо связывало.
- А иначе?
- А иначе – твой изуродованный труп выловят в Риве через неделю.
Бехлюль
На протяжении почти двух недель Бехлюль пребывал в состоянии совершенной растерянности, необычайного смятения и болезненной нерешительности. Распахнув настежь изуродованную перенесёнными страданиями душу перед опасливой начальницей, он как будто передал ей в руки особый ключ, способный отпереть любые замки его искровененного сердца, и добровольно вручил "квоту" глубочайшего доверия. Однако мужчина не понимал, для чего и с какой целью выдал Бахар интимные детали несправедливого прошлого. К тому же, Бехлюля мучила совесть за то, что он посмел говорить о Бихтер в присутствии другой женщины, пронзительный взгляд которой по-особенному волновал его надломленную сущность. Вечного беглеца одолевала странная внутренняя борьба между слепой привязанностью к истлевшей в могиле любви, неискоренимым чувством вины перед ней и необъяснимой тягой к непостижимой работодательнице, которая с каждым днём подпитывалась её безупречными манерами, чарующими улыбками и невыплаканными слезами, застывшими в глубине кристально-чистых озёр её прекрасных и грустных глаз. И пусть Пейкер одарила неприкаянного страдальца необходимым благословением, но неоднозначная ситуация, в которой внезапно очутился Бехлюль, неподъёмным якорем тянула его на самое дно. Непреодолимое мужское влечение к своенравной госпоже казалось злобной насмешкой судьбы-проказницы, вынудившей сомневающегося нечестивца связаться с замужней чаровницей дважды. Не то чтобы он как-то беспокоился о браке четы Эрдалов, который и без его неосознанного вмешательства катился в непроглядную бездну. Но Бехлюль не мог допустить, чтобы из-за его эгоистичных и необдуманных порывов разрушилась ещё одна семья. Хотя мрачно-деспотичного тирана и запуганную невольницу трудно назвать настоящей и крепкой ячейкой общества. Просто былому семейному палачу, впавшему в немилость провидения за страшные прегрешения, тяжело заносить карательный меч во второй раз.
С другой стороны, Бехлюль, не привыкший к моральной ответственности, мог бы переступить через личностные преграды и внутренние страхи, чтобы сыграть роль благородного кабальеро и спасти пленённую принцессу Караэлей из лап жестокого чудовища по имени Салих. Плевать на то, что главный злодей этой сказки обладал неограниченной властью и без сожалений превратил бы легкомысленного героя в бесполезную горстку пыли лишь одним щелчком пальцев. Мужчина не надеялся на длительную благосклонность потенциальной спасительницы и не видел смысла понапрасну отягощать бренную землю жалким существованием, поэтому озабоченность собственным благополучием давно стояла для него на последнем месте.
И всё же... А что, если Бахар действительно испытывала к нему не разрушительно-пленительную страсть, вносящую неуправляемый хаос в блаженную размеренность, смиренную степенность и тихую монотонность, а нечто более значимое и светлое? Как целительный бальзам, заживляющий старые уродливые шрамы?