- О, при всей моей неотразимости, хочу вас разочаровать: я далеко не принц, - вставил Бехлюль, стараясь оттереть следы мочи влажной салфеткой.
– Я обращалась к своему псу. На что ты-то мне сдался? – миндалевидные глаза дамы цвета шоколадного мороженого метнули в Бехлюля такую дозу заносчивости, что его едва не вырвало от отвращения. А жаль, в целом она выглядела довольно привлекательно: подтянутая фигура, прямоугольное лицо, вытянутое у подбородка чуть больше обычного, чувственные губы, каштановые волосы, с молодёжной небрежностью уложенные в стрижке «градуированный боб».
– Что ж, - хмыкнул мужчина, - судя по всему, манеры ваш Принц позаимствовал у хозяйки. Но я всё ещё надеюсь на извинения.
– Удачи с этим, Голубоглазка. Я за своего пса извиняться не собираюсь. Чао, - послав воздушный поцелуй, дама в белом костюме подняла поводок Принца с земли.
Если эта самонадеянная индюшка, которая явно принадлежала к высшему свету, приняла его за наивного болвана, то он непременно получит нужные извинения.
- Прошу прощения, Принцесса, - с нескрываемой издёвкой произнёс Бехлюль, слегка притронувшись к локтю женщины, - но твой принц изгадил мои джинсы. Так что, как будешь отрабатывать: сама постираешь или заплатишь за химчистку?
- Не поняла.
- Я объясню иначе: ты, как хозяйка пса, отвечаешь за его пакости. Он, видимо, принял мои ноги за неподвижные стволы кустов, но не важно. С какой собакой такого не случалось, верно?
- Ты на солнце перегрелся? Думаешь, мне есть дело до твоих штанов?
- Нет, - рука Бехлюля предупреждающе сжала локоть собеседницы, - но, может, тебе есть дело до журналистов, которым я мог бы продать эту новость? На миллион, конечно, не потянет, но я позабавлюсь на славу.
- Ой, да что ты раззуделся? – буркнула дама, - Хочешь вымолить деньги, сразу скажи.
- Ладно. Я оцениваю ущерб, нанесённый твоим псом моим джинсам, в пять тысяч лир. Что скажешь? – подмигнул Бехлюль.
Дама стряхнула с себя руку мужчины, и её чувственные губы растянулись в лукавой усмешке:
- Я не настолько боюсь журналистов, чтобы плясать под твою прожорливую дудку. Дам пятьсот лир. И точка.
Бехлюль соблазнительно провёл языком по верхней губе, обдумывая над предложением дамы в белом. В принципе, ему терять нечего. А денег и без того не хватало даже на айран с хлебом.
- Идёт, - согласился наконец мужчина.
Женщина рвачески открыла свою чёрную сумочку и вытащила из кошелька две купюры по двести лир и одну сотенную. После этого дама вручила деньги Бехлюлю и поспешила удалиться.
- А зовут тебя как, Принцесса? – крикнул ей вслед Бехлюль, пряча заветные деньги в задний карман рюкзака.
Но женщина в белом оставила надоедливого вымогателя теряться в догадках. Бехлюль же бесстрастно пожал плечами: пусть он не узнает имени заносчивой красавицы, зато уснёт сытым и, возможно, под приличной крышей. Мужчина взвалил на правое плечо рюкзак и отправился на поиски дешёвого стрит-трака. Мимо мчались автомобили: большие, маленькие, роскошные, модные, простые, заезженные, новые, чёрные, красные, жёлтые, серые. Шорох их колёс по асфальту сливался с шёпотом морских волн, уносясь на сотни метров от набережной. Грузовик с эмблемой магазина сладостей «Tugba» пронёсся по дороге, и из приспущенного стекла донеслись звуки диктора радио:
- Сегодня, двадцать четвёртого июня, в Стамбуле наблюдается ясная солнечная погода. Температура воздуха составляет + 32°. Скорость ветра – 0,3 м/с…
Что-то ёкнуло в груди, и Бехлюль сразу остановился. Как он мог забыть о столь важной дате? Почему его мозг не выдал сигнал тревоги вроде «Болван, сегодня же годовщина смерти Бихтер, а ты прохлаждаешься на улицах Стамбула»? Хотя это больше похоже на выговор от внутреннего «я».
Мужчина, не медля ни секунды, поймал такси и отправился на кладбище. Его тяготил жуткий страх, ведь Бехлюль не появлялся на могиле любимой целых десять лет. Однако боялся он вовсе не того, что в следующем сне Бихтер отчитает его за это. Бехлюль чувствовал, что с каждым сантиметром дороги приближался к памятнику своей трусости и позора, символу нерешительности и слабоволия, аллегории бесконечной скорби и невосполнимой утраты. Когда ты носишь осознание подобных понятий в себе, боль, хотя и едва заметно, но всё-таки притупляется. Но когда ты воочию лицезреешь воплощение главного проигрыша всей твоей жизни, боль пробуждается с новой силой.