Из кухни показалась плотная фигура Несрин, осторожно протискивающая в проход поднос с ароматным чаем, от которого поднимался горячий пар.
- А что, Нихал уже ушла? А я только чай заварила. Разве так можно?
Бюлент бросил на женщину грозный взгляд и потянулся к жакету, который небрежно бросил на спинку кресла накануне днём. Несрин виновато понурила плечи. Парень кинулся в коридор. Поставив поднос на журнальный столик, женщина бросилась следом:
- Ну прости меня, сынок. Я же как лучше хотела. Она всё-таки твоя старшая сестра. Да и у тебя свой дом есть. И если бы ты не ввязался в неприятности, вряд ли бы почтил нас с Рызой своим присутствием. Разве не так?
– Не называй меня сыном, женщина. Ты не моя мать, - рассвирепев, крикнул парень, прежде чем выскочить на улицу и с грохотом захлопнуть за собой дверь.
Нихал
Пока Нихал вела BMW 8-series Gran Coupe тёмно-aевого цвета по запыленным дорогам мегаполиса, её не покидала лютая злость. Как Бюлент посмел проявить к старшей сестре такое неуважение? Почему бесхитростный и добрый мальчишка превратился в безалаберного и невоспитанного гуляку? И, что не менее важно, стоит ли после пережитого унижения заступаться за глупого брата перед отцом, когда тот выяснит правду о его исключении?
С другой стороны, Бюлент натерпелся многого и хлебнул горя с лихвой. Но Нихал верила, что где-то в глубине его раненой и сломленной души парень сохранил ту по-ребячески чистую искру, которую не удалось затушить никаким подонкам-Бехлюлям и лживым матерям. Бюлент просто потерялся и запутался. Аднан Зиягиль, окунувшись в собственную трагедию, не сумел уделить должного внимания обоим детям в равной степени. Поэтому Нихал отчасти винила себя в том, что стало с её любимым братом, ведь после знаменитого скандала она сосредоточилась лишь на зализывании собственных ран. А что чувствовал тринадцатилетний мальчик, ступивший на порог взросления? Разочаровавшись в искренности взрослых, он стал более замкнутым, надел на себя маску беззаботного кутилы и неизменного весельчака, чтобы никто не разглядел уродливые шрамы, которые оставили самые близкие люди на его невинном сердце.
Нихал припарковала машину у дверей нового белого двухэтажного особняка с небольшим балконом, с которого открывался вид на уличный бассейн. Её встретила Дениз Зиягиль, которая успела стать третьей супругой Аднана:
- Добро пожаловать, дорогая. Ты как раз вовремя.
- Я рада, мадемуазель, - по привычке выпалила Нихал. Подобное обращение и впрямь подходило женщине, ведь годы, казалось, совсем не тронули её. Она была всё той же мадемуазель, которой её помнили десять лет назад. Ни горести, ни трудности, ни разочарования не смогли исказить красивые черты её не стареющего лица и не смогли сгубить её простую красоту, а седина не сумела добраться до её густых кудрей, достающих до плеч, и изуродовать пикантную родинку у правого края губ.
Нихал уверенным шагом направилась к зале, занимающей центральную часть особняка.
- У нас приятный гость, - загадочно улыбаясь, сообщила женщина. Когда она согласилась выйти замуж за отца, Нихал испытала невероятное облегчение, как будто всё наконец встало на свои места.
Молодая госпожа дома в недоумении последовала за мачехой в гостиную. Едва она прошла внутрь, как чуть не споткнулась на идеально гладкой поверхности паркета.
- Эрдем, - словно в полубреду прошептала Нихал.
Мужчина, вальяжно устроившись на диване, беседовал с Аднаном Зиягилем, увлечённо жестикулируя и заразительно смеясь от реплики к реплике. Напротив сидел хозяин дома и с глубочайшим вниманием ловил каждое произнесённое гостем слово. Его изъеденное морщинами старческое лицо озарялось добродушным светом, чёрные брови, махровыми кустами нависшие над глубоко посаженными глазами, метались то вниз, то вверх, широкий нос с низко расположенной перегородкой упирался в прежнюю поросль усов, поселившуюся над губами, и в которой серебро никак не одолело чёрное золото. То же самое касалось и волос.
Нихал бросило в пот, а руки резко похолодели. Дениз кашлянула в кулак, привлекая всеобщий интерес к только что вошедшей персоне.
- А вот и Нихал.
Отец оторвал взгляд от гостя и приветливо помахал дочери рукой:
- Проходи, сладкая. Мы как раз говорили о тебе.
- Да, присоединяйся, жизнь моя, - добавил Эрдем.