Это не понравилось старшему служителю 2 эскадрона Коромушке, который донес командиру эскадрона рот. Богинскому, что юнкера переодеваются в штатское платье и удирают из училища.
Как-то я и, из 2 эскадрона, юнкера Канин и Красницкий, переодевшись в штатское и перелезши в саду через забор, отправились в город пообедать в отдельном кабинете, излюбленного нами ресторана гостиницы Коваленко.
Благополучно возвратились к 9-ти часам в училище. Но после переклички, ко мне в эскадрон прибежали Канин и Краницкий и сообщили, что «моль», — так звали Богинского, — была в эскадроне и допрашивала их: удирали-ли они из училища. Богинский, видимо, после доноса Коромушки, приказал ему проследить тех юнкеров, которые отлучаются, и ему доложить. Зная, что на очную ставку нас со служителем не поставят, я посоветовал им не сознаваться.
Но «моль» доложила об этом Начальнику училища. И вот, в одно воскресенье, после церковной службы, были построены оба эскадрона и Самсонов, поздоровавшись с нами, вызвал перед строй меня и, во 2-м эскадроне, Канина и Красницкого. И, обратившись к нам, сказал.
— Ротмистр Богинский доложил мне, что вы переодеваетесь в штатское платье и самовольно отлучаетесь из училища. Уходили-ли вы в город на этой неделе?
— Никак нет, Ваше Превосходительство, мы из училища не удирали, был наш общий ответ.
— Так вот что, господа, сказал генерал, — даю вам срок подумать неделю и, если вы мне затем не сознаетесь, я вас отчислю в полк.
Мы приуныли. Быть отчисленным в полк не особенно улыбалось, но и сознаваться не было расчета. Самсонов ко мне благоволил и поэтому, мне казалось, что что-то должно меня спасти.
Прошла еще неделя. После церковной службы, эскадроны опять построили и нас вызвали перед строй.
— Так что-ж Ишеев, удирали ли вы из училища, или нет? Спросил меня первым Самсонов.
— Никак нет Ваше Превосходительство, я из училища не удирал.
— И так, вы можете дать честное слово, что вы из училища ночью не удирали?
Я призадумался и сразу не ответил: честное слово обязывало. Но вдруг меня осенило, что слово «ночь», которое вставил в свой вторичный вопрос Самсонов, — нас спасает.
— Так точно Ваше Превосходительство, даю честное слово, что: я ночью не удирал. Ответил я, с особенным ударением на слове «ночь».
Повернувшись ко 2-му эскадрону, генерал задал тот-же вопрос Канину и Красницкому. Первый был толковый парень и, сразу сообразив, выпалил: «Даю честное слово, что я ночью не удирал».
Но второй, к сожалению, был заика и, пока выпевал свою фразу, а на слове нооочью проделывал свои «трели», я подумал, что мы погибли. Но всё, слава Богу, сошло благополучно.
Надо сказать, что ночь у нас считалась, после 9-ти часов вечера. К этому времени мы уже были в училище и присутствовали на перекличке, почему я и считал, что имею право дать честное слово.
Кроме того, ясно было, что Самсонов, желая нас выгородить, умышленно вставил в свою фразу слово «ночь».
Большинство из наших товарищей были на нашей стороне к горячо нас поздравляли. Но были и такие, которые считали, что слово «ночь» не давало нам, все-таки, права на честное слово.
Но кто радовался, то это «звери», видевшие в этом особую нашу лихость и находчивость.
Вторым вспоминается командир нашего эскадрона, быв. Переяславский драгун, подполковник Собичевский. Настоящий джентльмен, блестящий строевик и общий любимец юнкеров. Когда он обходил помещения эскадрона, то старался как можно больше стучать ногами, чтобы юнкера успели приготовиться его встретить.
В большинстве преподаватели и сменные офицеры были достойные уважения и смотрели на юнкеров, как на будущих офицеров. К ним следует отнести:
Инспектора классов полковника Радкевича, подполковника барона Майделя, капитанов: Гусева, Коняхевича, Приходько, ротмистров: Карпенко, Сумина, штаб-ротмистров: Добродеева, Лукьянова, Гриненко и др., которых, к сожалению, вспомнить не могу.
Но были личности отрицательные и большие оригиналы, о которых стоит рассказать.
Самым нелюбимым юнкерами в училище офицером был поручик Яр. Мелочной, придирчивый, смотревший на юнкеров как на каких-то школьников. Все мы относились к нему с какой-то злобой и постоянно старались устроить какую-либо пакость. А встречали всегда песней: «Ах, не то теперь у „Яра“, грусть тоска меня берет…» Также бурбонистый ротмистр Федяй, который сам про себя говорил: «На службе Федяй собака, а вне ее добрый малый». И действительно, в обществе это был совершенно другой человек. Также назойливый Вознесенский драгун поручик Мачеварьяни.