Долго мы потом изводили Дроздовского. Когда он появлялся в эскадроне, или на лагерной линейке, то ему всегда кричали: «Господин Дроздовский, возьмите барьер». От этого он приходил в бешенство.
Но все это не помешало Дроздовскому быть храбрым офицером. В великую войну, командуя Туркменским конным полком, он заработал георгиевский крест.
Большим оригиналом был капитан конной артиллерии Лишин, читавший у нас артиллерию, местный уроженец и землевладелец, имение коего начиналось у самого города.
Одетый вечно в сюртук, по борту коего красовалась толстая золотая цепочка с массой жетонов, — он был всегда мрачен и суров.
В молодости артиллерийское орудие ему ноги, отхватив часть пальцев, почему ноги у него были больным местом. Отвечающий у доски юнкер должен был смотреть прямо ему в глаза. Если же Лишину казалось, что юнкер смотрит на его ноги, он бесился и ставил ему кол. Но, кроме того, вызывал еще и на дуэль, при чем кричал:
— Вы дворянин, я вас спрашиваю: вы дворянин? Если да, то я вас вызываю на дуэль. Лишин считал, что он может драться только с дворянином.
Конечно, никакой дуэли никогда не было. И дела ограничивалось только криком и петушиным наскоком на «оскорбителя».
Еще одной примечательной личностью был «горе-инженер» капитан Нилус, читавший фортификацию. Решил он как-то показать юнкерам опыты с пироксилиновыми шашками, для чего выбрал нескольких юнкеров помогать ему в этой затеи, в числе коих был и я.
Невдалеке от города протекал мелководный Ингул, к коему мы и отправились с Нилусом, захватив с собой кусок рельсы, деревянный столб и еще какие-то предметы, для производства опыта. Вкопали их в землю и начали, по указанию Нилуса, привязывать к ним пироксилиновые шашки. Мы были по одну сторону реки, а на другой должны были расположиться юнкера, наблюдавшие опыты. Ингул в этом месте был не широкий, т. к. юнкера находились от места взрыва, сравнительно, близко.
Когда мы привязали пироксилиновые шашки к рельсе, то видели, что осколки от рельса, после взрыва, пойдут в сторону наблюдавших, о чем и доложили Нилусу.
— Я это знаю и делаю, чтобы произвести больший эффект. По моим расчетам, осколки не должны долететь до наблюдающих, ответил нам Нилус.
Все взрывы прошли удачно, но когда последовал взрыв рельса, который Нилус придержал напоследок, — осколки перелетели через реку. К счастью, они прошли поверх голов наблюдавших. Пострадали только несколько юнкеров, сидевших на деревьях.
Нилус был страшно смущен и подавлен. Забавно, что, получивши от Начальника училища большой за это нагоняй, он никак не мог прийти в себя и все делал на классной доске какие-то вычисления.
После этого случая, юнкера с ним не стеснялись. И когда он был у нас руководителем на съемках, куда обычно ездили верхом, то его подсаживали на лошадь с такой силой, что Нилус, вместо седла, перелетал по другую сторону лошади. Вообще ездок он был очень слабый и плохо разбирался в кавалерийских терминах. Так например, когда подводили к нему смирнейшего коня «Одеколон», Нилус, смотря на трензельные и мунштучные поводья, спрашивал: «Скажите, зачем здесь так много вожжей?» И, после объяснений юнкеров, говорил: «Знаете, я уж лучше пойду пешком».
Но кого, вероятно, хорошо помнят, все бывшие юнкера, то это трубача Субботу. После зари, из карманов Субботы постоянно торчали «мерзавчики» с водкой, коей он и снабжал любителей выпить.
Когда я поступил в Училище, никакого театра там не было. Но среди юнкеров было двое, бывших раньше профессиональными артистами. Поэтому у меня зародилась мысль организовать драматические спектакли. С этим проэктом я обратился к капитану Конахевичу, нашему филологу, и встретил у него самый живой отклик. Он доложил об этом Начальнику училища.
И вот я и еще несколько юнкеров, с благословения Конахевича и разрешения генерала Самсонова, приступили к сооружению, в фехтовальном зале, временной сцены. Все делали сами: строили подмостки, рисовали, соорудили занавес с изображением красных драпри, подхваченных золотыми кистями, такие-же боковые кулисы, лесной задний занавес и лесные кулисы. И, конечно, комнату, а также кое-какой реквизит. Как раз позади сцены были юнкерские карцера, служившие нам прекрасными уборными.
Первое время пригласить из города, для участия в спектаклях, наших знакомых барышень нам не разрешали. Надо было женские роли исполнять самим юнкерам, а желающих на это не находилось. Наконец мы уговорили юнкера Меллер-Закомельского сыграть вахмистершу, единственную женскую роль на нашем первом спектакле. Он, и в жизни очень походил на «красную девицу», а, будучи переодет в женское платье, вызвал у начальства даже подозрение: не скрывается-ли под этим одеянием, кто-либо другой? За кулисы был послан дежурный офицер проверить это «собственноручно».