Несмотря на строгие меры, принятые Комендантом штаб-квартиры, пьянство не прекращалось. К погребам были поставлены караулы, но и караульные лежали замертво. Тогда Ренненкампф приказал расстрелять, без суда собственной властью, двух унтер-офицеров из охраной роты пои Штабе армии, бывших в карауле и напившихся пьяными. Приказ был приведен в исполнение, в присутствии всех частей, бывших при Штабе, — и пьянство сразу прекратилось.
Из Инстербурга я был послан Дежурным генералом Штаба армии, с секретным поручением Заведующему типографией штаба, в гор. Вильно, которая там оставалась. Приехав и исполнив поручение, я зашел в газ. «Виленский Вестник» проведать своих друзей. Редактор В. В. Теплов познакомил меня с молодым студентом, сотрудником газ. «Новое Время», И. М. Каллиниковым и просил меня взять его с собой на фронт, куда он стремится попасть.
На другой день я с Каллиниковым выехал в Инстербург, куда мы добрались с большим трудом, т. к. уже началась эвакуация этого города. Каллиникову так понравилось на фронте, что он поступил вольноопределяющимся в полк и впоследствии, за боевые отличия, был произведен в офицеры.
После окончания Белой борьбы и эвакуации армии в Константинополь, Каллиников переезжает в Болгарию, где в Софии издает газету «Русь». Монархист по своим политическим убеждениям, он был ненавистен большевикам и в 20-тых годах, подосланный ими убийца, выстрелом через окно, убил его наповал.
Много сочувственных писем получила в то время редакция «Руси». Всех их я уже не помню, но письмо известного писателя Александра Амфитеатрова сохранил. Вот оно:
Сегодня «Русь» пришла в траурной рамке и с портретом покойного И. М. Каллиникова. Я не знал И. М. и, судя по некрологу, мы держались весьма различных политических убеждений и очень разные пожелания и мечты питали для чаемого возрождения России. Но не могу, нечестным почитал бы я не выразить своего негодования по поводу убийства И. М. Каллиникова. Искренно сочувствую Вашей потере.
Не одни монархисты, но эмигранты всех направлений и фракций должны сомкнуться в осуждении этого отвратительного преступления и в дружном против него протесте. Монархист ли, республиканец ли, социалист ли той или другой не коммунистической группировки, все мы равны в несчастий изгнания, все одинаково ограблены и материально, и морально разбоем захватчиков, похоронивших великую покойницу Россию под гноем и грязью своего СССР.
Свобода протестующего слова — единственное, что осталось у нас, измученных и нищих, русских писателей, лишенных родины за то, что не хотели поклониться большевицкому зверю и принять на себя печать звериную. Но вот зверь, неумолимый и наглый, даже и в чужой стране подкрадывается к русскому журналисту, чтобы и в последнем убежище отнять у него последнее достояние и оружие. А, так как оно отъемлется только с жизнью, то похищает и жизнь.
Возможно, что, притаившийся под окном Каллиникова убийца стрелял в монархиста, но тем же самым выстрелом предостерегающе ранен и весь свободный русский эмигрантский журнализм. И более чем печально будет, если он не поймет значения своей раны, если найдутся люди, способные равнодушно пройти мимо трупа Каллиникова, разглядев в нем легкомысленно лишь покойника «не нашего прихода». Общий враг скалит клыки, общий враг острит когти, общий враг растерзал пробную жертву. А с общим врагом и борьба, должна быть общая.
Леванто. Александр Амфитеатров.
После этого убийства, газета «Русь» перешла к С. С. Чазову, бывшему сотруднику Петербургского «Вечернего Времени», который ее и редактировал.
Вспоминается еще, состоявшийся тогда в Инстербурге, торжественный парад и смотр, отведенному на отдых Л. гв. Конному полку.
Генерал Ренненкампф обходил ряды полка, благодарил за Каушенский бой и приколол Великому князю Димитрию Павловичу и барону Врангелю, пожалованные им Георгиевские кресты. Ротмистр Врангель получил эту награду за атаку, со своим эскадроном, немецкой батареи и захват пушек.
ОТСТУПЛЕНИЕ
Посланная, после разгрома немцев у Гумбинена, генералом Ренненкампфом начальству телеграмма: «Разбил и победоносно гоню», была правдива лишь в первой ее части — разбил, что же касается второй части — победоносно гоню, то это была поэтическая вольность. Ни утомленная пехота, ни Конный корпус Хана Нахичеванского, отведенный на отдых, после боя у Каушена, — не гнали и не преследовали немцев. Генерал Хан Нахичеванский даже не донес Командующему армией об отводе своих 4-х конных дивизий на отдых, за что и был отрешен от командования корпусом.