Никитина и вестовой были пропущены сравнительно свободно. А нам с Поповым, надо было немедля, не ожидая пока нас арестуют, перейти границу. Мы уже знали о многочисленных арестах и расстрелах. Там тогда был расстрелян быв. Московский губернатор свиты Его Величества генерал Джунковский и много других известных лиц.
Добрейшая матушка-попадья, у которой мы остановились, познакомила нас с одним таможенным чиновником, который и взялся «переправить» нас через границу. Он познакомил нас с Начальником тамошней таможни З-вым, родным братом известного генерала Добрармии, который отправил уже не мало офицеров своему брату.
Все было довольно просто: вы приходили, как-бы, в гости к Начальнику таможни, барак коего находился на пограничной линии. Вас с ним знакомили и, поговорив с вами минут пять, он выпускал вас в задние двери, но уже по другую сторону границы — в «объятия» немцев. А багаж ваш следовал с теми счастливцами, которые имели заграничные паспорта.
Трудно передать, то великое чувство радости, которое почувствовали мы все, вырвавшись на свободу. С каким удовольствием распили мы, сидя на бревне, бутылку паршивого шампанского, купленного у немецкого солдата.
Перейдя границу, попали мы в немецкие бараки на оккупированной ими полосе. Представитель Гетмана нас дальше не пропускал, заявив, что должен навести справки. Но через два дня мы узнали, что все зависит от немцев и надо дать одному писарю-солдату такую-то сумму и все будет в порядке. Действительно сразу, как только я вручил ему положенный «магарыч», мы получили разрешение следовать дальше.
До Гомеля, в полосе немецкой оккупации, пассажирские поезда не ходили и пришлось ехать в 3-м классе воинского поезда. Но зато от Гомеля до Киева, благодаря любезности жандармского ротмистра, мы доехали с большим комфортом в отдельном купе 1-ого класса.
Вспоминаю, как я, попав в Гомель, а затем в Киев, после Петроградской голодухи, не пропускал ни одной кондитерской и с каким «зверством» уничтожал в них пирожные.
В Гомеле, в ожидании скорого поезда на Киев, нам надо было переночевать. Но город был так переполнен беженцами, что ни в одной из гостиниц нельзя было найти комнату. Пришлось ночевать в подвальной квартире одного бедного еврея.
В ОДЕССЕ
Вырвавшись от большевиков и благополучно перейдя в Орше границу, я попал в Киев, где было в то время Гетманское правительство. Но там я долго не задержался. В Киеве встретил много знакомых и среди них быв. прокурора Виленского Окружного суда П. А. Аккермана, занимавшего в правительстве значительный пост и предложившего мне поступить к ним. Но меня это не устраивало и я перебрался в Одессу, где начал заниматься театральными делами.
Это было в самом конце 1918 года, когда Военным губернатором Одесской зоны был колчаковский генерал Гришин-Алмазов.
Тогда в Одессе собралось много известных артистов. Среди них были артистки Мариинской оперы Л. Я. Липковская и М. Б. Черкасская, а также Петербургский опереточный премьер — Михаил Дальский.
Начальник штаба полковник Ильин просил меня устроить в пользу Добрармии благотворительный спектакль. Заручившись из штаба необходимой бумажкой, а также согласием Липковской и Черкасской, которые не состояли в труппе Городского театра, я отправился к антрепренерам этого театра Аксарину и Севастьянову с предложением купить у них одну из опер текущего репертуара, с участием в ней Липковской и Черкасской. Оперная труппа была тогда большая, состоящая преимущественно из артистов Музыкальной драмы, которых привлек быв. директор этого театра В. С. Севастьянов.
Аксарин и Севастьянов были не в ладах: друг с другом не разговаривали, и добиться от них согласия было не легко. Если соглашался один, то другой этому противился. Особенно возражал против выступления Липковской Севастьянов, видимо в угоду своей жене Поляковой, певшей те-же партии. Почему оперу «Манон», в которой очень хотелось выступить Л. Я., он мне не дал. Пришлось согласиться на «Травиату». В общем, спектакль получился такой: «Травиата» полностью с Липковской, сцена у канавки из «Пиковой дамы» с Черкасской и тенором Каравья, а также балетный дивертисмент во главе с примабалериной Большого театра Андерсон. Выступал также любимец Одесской публики Павел Троицкий.
Театр был переполнен и успех у публики — исключительный. «Травиату», шедшую днем и не делавшую сборы, нельзя было узнать: режиссер Манзий, по просьбе Липковской, обставил сцену заново, постарался и балетмейстер Лодзинский. Севастьянов — рвал и метал. Надо ли говорить, что Липковская превзошла себя в роли Виолетты, а Черкасская покорила публику своим выдающимся драматическим сопрано. До упаду смешил публику Троицкий, ведя Американский аукцион.