После австрийской железной дороги, с дымом от паровозов и угольной пылью, поражала чистота на швейцарской дороге, где вся тяга на электричестве. Да и отношение к публике железнодорожной прислуги — совсем иное.
Первое время, по приезде в Париж, пришлось ютиться в небольшом отеле того аррондиссемана, где мой бо-фрер имел ресторан. Затем он устроил мне в том же доме квартиру, или вернее сказать большую светлую комнату с киченет. А также «пристроил» меня к ресторану.
В то время в Париже достать квартиру было не легко. В новых домах они еще были, но цена была не по карману беженцам. В старых же домах, чтобы получить квартиру, надо было дать порядочное отступное. А потому большинство русских жило по небольшим отелям.
Дом, где помещался ресторан «Оберж де ла Ферм», а затем переименован в «Бор» (72, рю Фондари), был очень старый, имел два двора. Когда-то, в дальние времена, была здесь ферма. Принадлежал он старой деве, мадемуазель Катани, жившей на Корсике.
Квартира, которую я получил, была мне большим подспорьем. Платил я за нее, по тем временам, сущие пустяки. И, отослав вперед на Корсику деньги, жил спокойно, не думая о ежемесячной плате. На эту квартиру, когда я уезжал из Парижа, нашлось много желающих и я получил за нее отступное.
Ресторан «Бор», с артистической программой, открывался только под вечер. А потому я днем мог заниматься и другими делами. Но вскоре, я и совсем освободился от работы в ресторане, т. к. Никитин продал его и избрал себе другую профессию. Он окончил школу и стал оптиком, открыв в Париже оптический магазин.
Во втором дворе дома, где помещался «Бор», — была фабрика, которая выделывала мясные консервы. А потому там водилось множество громадных крыс, которые умудрялись ночью проникать на кухню ресторана. Никакие меры против них не помогали.
И вот раз один из посетителей ресторана предложил нам своего фокса и ручался, что он уничтожит всех крыс. Заперли мы этого фокса ночью на кухне.
А на другой день утром, когда я открыл кухонные двери, моим глазам представилась следующая картина: лежало с добрый десяток мертвых крыс, а вся морда фокса была в крови. Видимо, работа у него была не легкая. Действительно, крысы прекратили посещение ресторанной кухни.
Имея дешевую квартиру и получая шомаж (пособие по безработице), я мог заниматься свободными профессиями: комиссионными делами и съемками в кино. О последних стоит рассказать.
Мой земляк по Николаеву, быв. артист Московского Художественного театра Осипов (Сойфер), был помощником у известного французского кинематографического артиста и режиссера Абель-Ганца. Осипову было поручено набирать фигурантов (статистов) для съемок.
В то время Абель-Ганц ставил грандиозную картину «Конец Света». Съемки происходили больше 3-х месяцев и я неизменно в них участвовал. Где мы только не снимались. Платили хорошо и я так вошел во вкус, что с легкой руки Осипова, стал заправским фигурантом. А в картине «Орленок» получил даже маленькую (бессловесную) роль. Специально на меня шили костюм и, вместо обычных 50–60 франков, которые получали статисты за день съемок, я получил — 150.
Вспоминаю, как раз в картине «Московские Ночи», которую ставил Грановский, с участием Гарри Бауер и Чарлз Бойэ, полковнику Колотинскому было поручено набрать и составить целую роту (4 взвода) солдат. Он устроил и меня своим помощником.
Много мне пришлось повозиться, чтобы найти такую уйму народа. Попали в эту роту, конечно, и лица не имевшие никакого представления о пехотном строе. И нам стоило большого труда, чтобы их одеть, пригнать на них амуницию и обучить маршировке.
Была построена целая улица Москвы, в конце которой — один из подмосковных дворцов. Ходил народ, шныряли торговцы и ездил русский извозчик. Роту вел, уходивший на фронт, офицер-жених (Бойэ), а на балконе дворца его провожала невеста.
Мы с Колотинским в съемке не участвовали, а стояли в стороне и только, каждый раз, когда рота возвращалась, мы ее осматривали и снова пускали по улице. Вдруг Грановский начал махать в нашу сторону и звать кого-то. Я никак не мог предполагать, что это относится ко мне. Я был одет в обыкновенный коричневый костюм с соломенной шляпой (канотье) на голове.
Но Колотинский мне говорит: «Да это он вас зовет, идите». Я подошел к Грановскому. Перед ним стоял извозчик, а на нем сидели: дама с кавалером. «Садитесь вместо него», сказал мне Грановский.
Я сел с какой-то француженкой, кринолин которой занимал чуть-ли не целое сиденье, и начал с ней кататься взад и вперед по улице Москвы, т. к. эта сцена снималась несколько раз. Обидно было только одно: мне не заплатили за это ничего лишнего.