Наконец, ему удается сдвинуть дверь настолько, чтобы можно было протиснуться внутрь, я достаю фонарь из рюкзака и подхожу ко входу. Руки гладят каменную кладку, я словно спрашиваю разрешения у часовни, чтобы войти внутрь. Камни помнят многое, хранят энергетику и это невозможно не чувствовать, тем более когда камням не одна сотня лет. А эта часовня старше построенного особняка. Нужно будет почитать историю про это место, похоже владелец и не предполагает, что за старинная диковина находится на его территории. Или предполагает, поэтому так отчаянно оспаривал свое наследство.
Я протискиваюсь внутрь, освещаю внутреннее помещение. Оно такое маленькое, здесь едва могут развернуться несколько человек. На центральной стене напротив входа почти полностью стершаяся фреска, но все равно можно догадаться, что там изображен лик Христа. В стену вколочен крюк, здесь похоже висела когда-то лампада, от нее остались черные закопченные следы. На стенах справа и слева такие же разрушенные фрески с Богородицей и если не ошибаюсь, с Николаем Чудотворцем. Я обхожу каждую фреску, подсвечивая фонарем отдельные куски, которые сохранились лучше всего. Работы предстоит много, учитывая степень разрушения и в принципе атмосферу внутри часовни – здесь очень сыро, стоит запах плесени. Я опускаю фонарь вниз на пол и вижу, что стены внизу влажные. Странно. Может здесь проходят какие-то скрытые грунтовые воды. Я присаживаюсь, провожу пальцами по нижней кладке, и они остаются мокрыми. Похоже, я права, вот почему часовня покосилась, ее просто подмывает снизу водой, и почва просаживается, а вместе с ней проваливается и здание. Это плохо, очень плохо.
Я поднимаюсь и буквально натыкаюсь спиной на Ильдара, который стоит позади меня. Я медленно оборачиваюсь и делаю шаг назад.
- На тебя невозможно смотреть без восхищения, когда ты работаешь. – произносит он. Хотя он и говорит негромко, но голос эхом отскакивает от стен, и ложится вибрацией на моей коже, которая мгновенно покрывается мурашками. Хорошо, что здесь темно и он этого не видит. – Я никого не встречал, кто бы вот так завораживающе выглядел в своей работе. Это нельзя забыть, Эмма.
- Ты преувеличиваешь, Ильдар, - отвечаю я, делая еще шаг назад и отворачиваясь от него, направляя свет на стену над входом. Там изображены три склонившиеся фигуры с нимбами над головами, но кто они, понять совсем сложно. Да, мне очень не хватает знаний, нужно будет изучить историю, порыться в архивах.
- Эмма, - голос Ильдара вновь раздается над ухом, и я вздрагиваю. Я не замечаю, как он передвигается, не слышу даже его шагов. – Тебе нравится, что ты видишь?
- Это очень впечатляет. Похоже, этой часовне далеко не сто лет.
- Ты права. Я не стал говорить этого на встрече, но часовне около трехсот лет. На этом месте раньше был монастырь, потом он был разрушен, и все что от него осталось, вот эта часовня.
- Почему ты утаил эту информацию?
- Мне было интересно.
- Что?!
- Как ты почувствуешь ее. Повторюсь, твоя работа завораживает. – его аромат парфюма настолько близко, что перебивает собой запах сырости, я чувствую жар его тела, который просто волнами исходит от него, потому что Ильдар стоит близко ко мне, непозволительно близко, волнующе близко, пугающе близко!
- Я достаточно осмотрела здесь все, и если честно, то немного замерзла, - быстро говорю я, хотя на самом деле мне душно и невыносимо жарко от его присутствия рядом со мной. Он словно зверь кружит вокруг меня, своей добычи, которую загоняет в ловушку. Но я не хочу быть пойманной, больше не хочу!
Я выбираюсь наружу, от яркого солнца начинают слезиться глаза и я жмурюсь, отворачиваюсь и утыкаюсь в грудь Ильдару. Его руки оказываются на моей талии, обнимают меня, но я упираюсь ему в грудь руками, стараясь высвободиться. Он не сопротивляется и мгновенно отпускает меня.
- Извини, я немного потерялась, солнце ослепило меня, а после темного помещения оно словно в разы сильнее светит, - лепечу я и это звучит так жалко, что мне становится противно от потери самообладания.
- Сейчас все хорошо? – спрашивает Ильдар и я киваю. – Ты и правда замерзла, руки все в мурашках. – он растирает мои руки своими горячими ладонями, и мое сердце заходится в таком бешенном темпе, что я боюсь, что он услышит, как оно беснуется в груди. – Эмма, - начинает он, но осекается.