Виктор коснулся маски со стороны затылка. Никто, кроме братьев, никогда не видел его без маски. Быть такого не может, чтобы она знала!.. Ведь знала!
— Доктор – точнее факир – изрыгал из себя столпы огня, доходящие до небес!
— Что за чушь, — шепнул Феб врачу, — пора заканчивать приём.
— Ни в коем случае, — возмутился Виктор, — больная нуждается в срочном вливании шестого раствора. Будьте так любезны, отведите её в дневной лазарет. Я зайду к ней в конце смены.
Феб схватил Майрину под руку, и его пальцы впились в её тонкую плоть. Руку, напоминающую ломкую тростиночку, вдруг свела судорога, но Виктор уже старался не думать об этом. О её болезни. О ней...
Время тянулось бесконечно долго, прежде чем смена окончилась.
— Брат, ты свободен, — констатировал Виктор.
— Ты, кажется, забыл о пациентке в лазарете, — заметил Феб.
— А что она?
— Уснула сном покойницы.
— Странно, — Виктор оставался спокойным. — Я разберусь с ней, а ты иди, отдыхай. Завтра твоя смена.
— Как скажешь, — Феб похлопал уставшего брата по плечу. — И удачи тебе с ней.
Пожалуй, удача бы Виктору не помешала. То, что он собирался сделать, не могло уложиться в голове даже у него самого. Дождавшись, пока Феб уйдёт, а бесформенные чёрные фигуры проскользнут мимо, доктор прошмыгнул в помещение стационара и застыл, как вкопанный. Взгляд его зацепился за тонкую фигурку Майрины. Он медленно подошёл к ней, а затем снял маску и вложил её в немощную руку больной.
— Майрина, прости меня. Я ужасно виноват перед тобой.
Речь не задалась. Хорошо, что девушка её не слышала.
— Отец, прости меня. Я ужасно виноват перед тобой и твоими Пальцами.
Тоже не то.
Посидев ещё некоторое время, Виктор уверился, что так не пойдёт. К тому же скоро наступит отбой: брат Феос, ведомый долгом и бессонницей, пройдётся везде, разнюхивая, чем заняты его подопечные. Есть только одно место, куда он не зайдёт.
Виктор подхватил девушку на руки, благо, она стала совсем лёгкой, и медленно двинулся к своей спальне, стараясь оставаться в тени. Он прошёл мимо приёмных кабинетов, прозекторских, лабораторий. В трапезной раздавались голоса его «братьев», что исполняли жизнерадостные песни. Виктору же было совсем не до веселья. Всё, о чём он думал, это бесценный груз в его руках.
Девушка из грёз.
Комната Виктора не отличалась от всех прочих. Это серый кабинет, покрытый копотью от печки и масляных светильников, с одним маленьким окном, выходящим прямо к ливнёвке. Когда город заливало, вода наполняла его комнату, и в таком состоянии Виктору, как и любому из братьев, необходимо было вставать на протяжное скорбное моление.
Маленькая узкая кровать, на которой ютился Виктор, в самый раз подходила Майрине – матрас даже не скрипнул под весом её тельца. Книги, лежащие под кроватью, оставались безмолвными свидетелями странной сцены, когда прежде достойный брат встал на колени и стал просить – но не Отца, а земную девчушку:
— Повторяю, прости, прости, прости меня! Это всё ради науки. И, возможно, ради меня самого.
Виктор достал из стопки книг маленькую записную книжку, а затем ручку; оставив на пальце порез, он напитал её кровью. Строки с данными пациентки легко ложились на бумагу.
В тот день он так и не уснул: ему казалось, что трепещущие ресницы – знак того, что Майрина откроет глаза, а подёргивающиеся жилки на шее – что остановится сердце. И всё же она была не просто жива, а особенно хороша, словно ожившее панно.
На следующий день Виктор с трудом выдержал испытание службой. Как и третий день. Отдохновением для него стало возвращение в свою комнату, то есть к ней. Майрина оставалась такой же неподвижной.
Как врач Виктор не мог оставить её на произвол судьбы, и приспособил трубку, через которую повадился кормить её жидкой овощной похлёбкой. Он даже убирал за ней с трепетом, как будто ему явилась Сама Матерь, и изредка целовал в шею, убеждая себя, что проверяет пульс. Но его собственное сердце в этот момент неестественно сильно билось, наполняясь теплом и радостью.
Сны совсем покинули Виктора, а затем и отдохновение от уходящей ночи. Он перестал спать, всё свободное время посвящая Майрине. Особенно ему нравился момент, когда он вливал ей в рот свежую микстуру, зная, что теперь, усыплённая, она не уйдёт от него.
— Всё мечтаешь, брат Виктор, — заметил за одним из дежурств Феб.
— Мне теперь совсем не до мечтаний, — отмахнулся брат, служивший в тот день санитаром.
Их пациентом оказался мужчина сорока семи лет с проникающей раной в груди. Пока Феб устанавливал дренаж, его ассистент перепроверял показания свидетелей, сопоставляя их с анамнезом, и действительно был погружён в мысли. Совсем не те, что требовала служба.