Он сидел в своем кресле, но не один. У его ног, на роскошном ковре, примостилось существо. Девушка-зверолюд, совершенно голая, с пушистым хвостом и прижатыми ушами. В полумраке она казалась подростком, и эта мысль — детское тело, взрослая поза — на миг ошеломила Эльту, заставив мозг настойчиво искать знакомые ориентиры. Но циклы жизни иной расы были для нее темным лесом, и она отбросила эти мысли, как ненужный хлам. На шее зверолюдки был простой кожаный ошейник с металлическим кольцом. Она сидела, сгорбившись, и тщательно, с сосредоточенным видом, вылизывала собственную промежность. Когда вошла Эльта, девушка на миг отвлеклась, ее желтые глаза скользнули к Вейнару. Тот едва заметно кивнул, и зверолюдка, словно заведенная игрушка, снова согнулась и вернулась к своему занятию.
Эльта застыла на пороге. Весь ее гнев, все приготовленные упреки растворились в этом молчаливом, унизительном спектакле. Ей хотелось кричать, топать ногой, требовать ответов. Но ее ноги стали ватными, а в горле застрял ком. Вместо протеста ее тело, движимое древним инстинктом самосохранения, само приняло решение. Она сделала шаг, другой, и опустилась на колени. Паркет был холодным и твердым сквозь тонкую ткань платья. Она наклонилась, до конца, пока ее лоб не уперся в полированное дерево. Поза унижения была единственной доступной ей формой общения.
— Простите, Господин, что помешала, — ее голос прозвучал приглушенно, из глубин ковра. — Но я не нахожу себе покоя. Мне важно знать лишь жив ли еще Карстен.
Ответ последовал мгновенно, без тени раздумий. Голос Вейнара был ровным, информативным, как диктовка отчета.
— Жив и здоров. Сегодня мне сообщили, что он попросил расчет за всю работу, что исполнял в мастерской и в твоей спальне. Получив деньги, он уехал, забрав жену и детей. Перед этим он продал мастерской все личное оборудование, инструменты и материалы. Так же он пытался продать свои идеи, но они не заинтересовали управляющих. Вместо этого я лично выделил ему дополнительную сумму в награду за его службу. Меня особо порадовал отчет о прошлой ночи.
Мир под Эльтой поплыл. Слова, обрушившиеся на нее, были не звуками, а раскаленными иглами, впивающимися в мозг. «Работа в спальне». Слова жгли сильнее пощечины. Все эти недели тайных встреч, шепот в темноте, ее наивная вера в то, что это что-то настоящее, ее, принадлежащее только ей... а для него это была просто «работа». Для них обоих. И Вейнар знал. Зна́чил каждую деталь. Она была не любовницей, не сообщницей — она была дурочкой, за которой наблюдали в стеклянном муравейнике, фиксируя каждый ее стон, каждую придуманную ею «забаву» для отчета.
«Жена и дети». Горячая волна стыда подкатила к горлу, горькой и соленой. Ее желудок сжался в тугой, болезненный комок. Она, мастерица иллюзий, сама стала главной иллюзией. Ее власть, ее тайные утехи — все это было частью чьего-то трудового договора, средством прокормить семью. А ее приказ, ее игра в госпожу... «Меня особо порадовал отчет». Значит, тот, последний, самый изощренный ее триумф, был всего лишь пикантной подробностью в чьем-то донесении. Особым пунктом.
Слезы хлынули сами, горячие и беспомощные. Она не сдерживала их, прижимаясь лицом к холодному паркету, как будто могла в него впитаться, исчезнуть. Ее плечи содрогались в беззвучных рыданиях, выворачивающих душу наизнанку. Она плакала не только по Карстену, не по преданности — ее не было. Она плакала по себе, по своему ослеплению, по своему унижению, которое было тем полнее, что она сама, добровольно, его себе устроила.
А в это время Вейнар развлекался с молодой зверолюдкой. До Эльты доносилось негромкое, довольное повизгивание, скулящие звуки, влажное чавканье. Этот контраст добивал ее окончательно. Она была не просто старой игрушкой, ее не просто выбросили. Ее место уже заняли. Игрушка оказалась с сюрпризом, который больно ранил ее же хозяйку, и потому ее отложили в сторону без сожаления.
Она лежала на полу, маленькая, сломленная, и плакала, пока в комнате звучали лишь ее всхлипы и животные звуки новой забавы лорда Вейнара. Иллюзия власти испарилась, оставив после себя лишь соленый привкус стыда и леденящее знание: она никогда не была хозяйкой положения. Она была лишь актрисой в чужом спектакле, и за каждым ее движением следили из темноты зрительного зала, с холодным, аналитическим интересом готовясь сменить декорации.
Глава 18: Развитые – Пробуждение
Боль пришла первой. Не острая, режущая, а глухая, разлитая по всему телу, словно каждую клетку вывернули наизнанку и вправили обратно, но не на свое место. Гром открыл глаза — или то, что он считал глазами. Зрение было мутным, расплывчатым, цвета искаженными, будто он смотрел сквозь толщу мутной воды. Он лежал на холодном камне, и его мощное тело, привыкшее к грубой силе и ярости, чувствовало себя чужим, непослушным, как неверно собранный механизм.