Он попытался встать — и его рука, покрытая зеленой, бугристой кожей, уперлась не в землю, а во что-то теплое, живое. Рядом лежал Зуг, маленький, тщедушный гоблин. Его большие, похожие на смолу глаза были широко раскрыты, и в них не было привычного тупого страха или алчности. Было нечто иное. Шок осознания.
— Ты... — хрипло прорычал Гром. Его собственный голос прозвучал странно — не просто животным рыком, а речью. Структурированной. Осмысленной. — Ты тоже... чувствуешь?
Зуг медленно кивнул. Его тонкие пальцы с длинными когтями дрожали, ощупывая камень пола, как будто впервые.
— Я... помню. Помню темноту. И свет. Боль... и голоса. Много голосов.
Неподалеку, ящеролюд с потрескавшейся изумрудной чешуей прижимал лапы к своей вытянутой морде, и из его горла вырывались не шипящие звуки, а четкие, хотя и непривычные, слова: "Я... вижу узор. Во всем есть узор... линии... они пляшут..."
Они огляделись. Они находились в огромном подземном зале, но он был разрушен, как будто по нему прошелся гнев бога. Сводчатый потолок просел, повсюду валялись обломки камней и странные металлические конструкции, испещренные потухшими, мертвыми рунами. Воздух был густым и тяжелым, пах озоном, пылью и чем-то еще — сладковатым, знакомым. Тем самым запахом, что исходил от багровых кристаллов. Но здесь он был концентрированным, почти осязаемым, висящим в воздухе ядовитым маревом.
Вокруг них лежали другие — орки, гоблины, еще несколько ящеролюдей. Все они приходили в себя, вставали, ошеломленно трогали свои тела, свои лица, как будто впервые ощущая их границы. И во всех глазах, некогда пустых или полных лишь примитивной злобы, горел тот же огонь — огонь пробудившегося, испуганного разума.
— Что... что с нами? — спросил один из орков, его голос был грубым, но в нем звучала не ярость, а глубокая, экзистенциальная растерянность.
И тогда из тени за грудами обломков появился Он.
Он не был похож ни на что, что они знали. Его форма была изменчивой, будто состояла из жидкой тени и багрового света, пульсирующего в такт незримому ритму. Очертания напоминали то высокого человека, то нечто многоногое, то просто сгусток энергии. Но глаза — два уголька мерцающего багрового пламени — были постоянны. И в них был разум. Древний, холодный и безжалостный. От него исходил холод, не физический, а метафизический, высасывающий тепло из самой души. Воздух вокруг него гудел на недоступной слуху частоте, от которой слезились глаза и слегка подташнивало.
— С вами, — прозвучал голос. Он был внутри их сознания, а не в ушах. Гладкий, как отполированный обсидиан, и пронизывающий, как ледяная игла. — С вами случилось то, что должно было случиться. Вы проснулись.
Гром инстинктивно встал в защитную стойку, его мышцы напряглись по старой памяти. Зуг спрятался за его мощную спину.
— Кто ты? — рыкнул Гром, и в его голосе впервые зазвучал не просто вызов, а требование ответа.
Тень, которую они позже узнают как Малак, колебалась в воздухе, ее форма на мгновение стала четче, напоминая исполинского крылатого змея.
— Я — ваш пробудитель. Ваш проводник. Вы — первые. Первые из Развитых.
— Развитых? — переспросил Зуг, его тонкий голосок дрожал, но в нем уже слышалось любопытство, преодолевающее страх.
— До этого вы были скотом. Игрушками в руках стихийных сил, пешками в играх тех, кто считает себя выше. Теперь... теперь вы обрели дар. Дар осознания. Вы видите. Вы думаете. Вы помните. Вы больше не рабы своих инстинктов.
Гром посмотрел на свои руки. Он всегда был сильным. Всегда мог убить. Но теперь... теперь он понимал, что такое "убить". Понимал конечность жизни, причину и следствие, тяжесть выбора. Это было одновременно ужасно и прекрасно. Мучительно и возвышенно.
— Зачем? — спросил Гром, и его вопрос повис в гудящем воздухе. — Зачем ты это сделал?
Малак приблизился. Холод стал ощутимее.
— Потому что старый мир умирает. Он трещит по швам, и из трещин сочится гниль. Он построен на лжи и порабощении. Вы, как и все в нем, были рабами. Рабами своих инстинктов, рабами тех, кто сильнее. Я дал вам ключ от клетки.
Он парил над ними, и его багровые глаза, как раскаленные клейма, обводили каждого.