Малак не появлялся. Его воля витала в самом воздухе, багровый и неумолимый приказ.
Гром поднял топор. Глухой рев вырвался из его груди — не слово, не команда, просто первобытный звук, полный ярости и отчаяния.
Орда ринулась вниз.
Гром и Зуг вошли в ад, который сами и принесли. Крики. Визг. Хруст костей. Вспышки примитивной магии, гасимой багровой порчей. Гром рубил, не видя лиц, превращая всех в мясо и страх. Он видел, как Зуг, с исступленной яростью, вонзил нож в горло человеку, смотревшему на него с немым ужасом.
Они сражались не с врагами. Они сражались со свидетелями. С прошлым. С собственной совестью, которая была новой, хрупкой и невыносимо болезненной.
Гром остановился, тяжело дыша, среди хауса. Его топор был залит кровью. Он посмотрел на Зуга. Гоблин стоял, облизывая лезвие своего ножа, его глаза блестели лихорадочным блеском. В них не было сомнений. Было опьянение хаосом.
— Мы сделали это, — хрипло сказал Зуг. — Мы выживем.
Гром посмотрел на горящие дома, на тела, на багровое небо над головой. Он не чувствовал триумфа. Он чувствовал лишь тяжесть. Тяжесть выбора, который уже нельзя отменить.
Эпилог
С севера, из-за зубчатых хребтов Ледяной Империи эльфов, пришли странные вести. Рассказы выживших разведчиков и беглых рабов звучали как бред. О существах, что выходили из ночи, не отбрасывая теней. Они не трогали людей или зверолюдов. Они охотились на демонов.
Говорили, что их кожа бледна, как снег, а глаза горят алым огнем. Говорили, что они нечувствительны к багровой порче, что они впитывают искаженную ману, пьют кровь демонических тварей, насыщенную ею, и становятся от этого лишь сильнее. Одни, вспоминая старые легенды, называли их проклятием, второй карой небес. Другие, те, кто видел, как такое существо в одиночку разрывает на части тварь из багрового тумана, шептали, что это — единственное спасение.
Но все, вне зависимости от надежды или страха, звали их одним именем. Вампиры.
Том 3: "ПЕСОК И СТАЛЬ"
Глава 24: Шаг из Бездны.
Безмолвие южной пустыни было не просто отсутствием звуков, а активной, давящей субстанцией, веками царившей над выжженными равнинами и дюнами, окрашенными в цвета ржавчины и пепла. Но в тот день безмолвие было нарушено. Не криком, не гулом, а изменением самого качества тишины. Она стала тяжёлой, густой, словно воздух превратился в жидкое стекло, которое вот-вот треснет. Солнце, всегда безжалостное в этих краях, померкло, но не из-за туч, а потому что свет искажался, преломляясь вокруг одинокой величественной фигуры, вышедшей из зыбучих песков.
Ашкарон не появлялся. Он возникал, как формула, написанная на пергаменте реальности. Каждый его шаг был не движением сквозь пространство, а переписыванием законов физики под его ногами. Песок под его тяжёлыми размеренными шагами не проваливался и не вздымался. Он застывал, спекаясь в гладкую, тёмную, стекловидную поверхность, испещрённую сетью тончайших трещин, словно кожура гигантского, высохшего на солнце фрукта. Он не шёл по пустыне; он проецировал вовне своё внутреннее выжженное пространство, с каждым шагом на север расширяя границы своей родины.
Его чешуя цвета воронёной стали и древней окислившейся бронзы не отражала и не поглощала свет — она его трансмутировала. Солнечные лучи, падая на неё, гасли, превращаясь в знойное марево, окутывавшее его фигуру сияющим ореолом нестерпимого жара. Каждая пластина размером с ладонь взрослого человека была покрыта сложным, стёршимся за тысячелетия узором, напоминающим карты исчезнувших империй или схемы забытых созвездий. Его спина была увенчана рядом заострённых пластин, похожих на сталагмиты, которые поднимались от основания хвоста к мощной шее. Хвост, тяжёлый и мускулистый, волочился по земле, оставляя за собой глубокую борозду в спекшемся песке.
Но самое гипнотическое — это были его глаза. Два расплавленных золотых шара без зрачков и век. В них не было ни мысли, ни эмоции, ни намерения. В них клокотала та же сила, что выжигала жизнь у него под ногами, — чистая, неодушевлённая мощь, ставшая плотью. Аура, исходившая от него, была не магией в привычном понимании, а физически ощутимым давлением на ткань мироздания. Воздух вокруг него звенел от напряжения, свет искрился, создавая миражные ореолы, а звук умирал, не успев родиться, поглощаемый всепоглощающим гулом абсолютной силы.
Он двигался на север. Медленно. Неуклонно. Его движение было аксиомой, не требующей доказательств, фундаментальным законом, который мир мог лишь принять.
И мир принял его. Демоны-часовые, трое гуманоидных сгустков багровой энергии с щупальцами вместо рук и горящими ядрами вместо глаз, материализовались перед ним, словно ядовитые испарения из трещин в реальности. Они обрушили на него концентрированный поток порчи, энергию, разъедающую плоть, камень и саму душу. Багряный луч, шипящий и визжащий, достиг груди Ашкарона… и рассеялся. Не отреагировал. Не отразился. Просто перестал существовать, как капля воды, упавшая на раскалённую докрасна плиту, которая испарилась с коротким шипением, не оставив и следа.