— Чувствуете? — прошептала она, и ее хриплый голос сорвался в рыдании, в котором смешались боль и экстаз. — Он… это искупление… Окончательный ответ…
Сарра, старая рысь со шрамом через всю морду, прижала ладони к прутьям так сильно, что костяшки побелели. Ее потухшие глаза загорелись отблеском того самого чистого пламени, что она чувствовала.
— Никакого хаоса… — ее слова были едва слышны, полны благоговейного ужаса. — Только порядок. Только мощь. Абсолютная и безразличная…
Илна подняла голову. Слезы катились по ее грязной шерсти, оставляя чистые следы.
— Вот он… — ее шепот был молитвой, выдохом обретенной веры, последним якорем в море безумия. — Совершенство. К нему… мы и шли, даже не зная пути…
Их трагедия была не в плену. Их трагедия была в том, что они, фанатики силы, жаждавшие преодолеть ущербность своей природы, обожествили то, что несло им лишь безразличное уничтожение. Они видели в Ашкароне апофеоз своих стремлений, не понимая, что этот бог был не спасителем, а воплощенным отрицанием их самого существования.
Глава 26: Безликая Могила.
Новая тактика демонов, холодная и безжалостная, была приведена в действие. Ашкарон, приближаясь к самому эпицентру Прорыва, был встречен не демонами, а живой, дышащей стеной. Бесконечной, безликой массой монстров — искаженных волков с клыками из обсидиана, медведей со щупальцами вместо лап, гоблинов с кожей, покрытой язвами, орков с горящими багровым светом глазами. Они не бросались с яростью. Они накатывали волнами, с пустотой в глазах, движимые одной лишь чужой волей, как биомасса, направленная в топку.
Ашкарон не ускорился. Не замедлился. Его золотые глаза, по-прежнему лишенные выражения, смотрели сквозь них, вперед, на пульсирующий багровый кристалл вдали. Каждое существо, входившее в пределы его ауры, высыхало и рассыпалось. Они гибли десятками, сотнями. Их трупы, еще не успевшие превратиться в пепел, накапливались, образуя движущуюся, умирающую гору. Они не могли пробить его защиту. Они не могли причинить ему вред. Они могли лишь навалиться грудой, используя свою массу как оружие.
С фланга, из глубокого разлома в скале, за этим сюрреалистическим зрелищем наблюдали Гром и Зуг. Орк стоял неподвижно, его могучие руки сжимали древко топора так, что дерево трещало, а костяшки пальцев побелели. Гоблин, обычно юркий и вертлявый, нервно теребил край своего самодельного плаща из шкуры, его большие глаза были полены ужасом.
— Они… они просто бросают их, — прошипел Зуг, его взгляд бегал по полю боя, не в силах остановиться на одной точке. — Словно дрова в печь… Смотри! Вон, орки из клана Красной Скалы… наши…
Гром молчал. Его новый, «развитый» разум, обычно занятый сложными и мучительными мыслями, был пуст, заполнен лишь леденящим наблюдением. Его взгляд упал на знакомую фигуру в атакующей массе — молодого орка по имени Гарк. Всего неделю назад они с ним сцепились из-за пайки, обменявшись парой синяков и парой грубых шуток. Гарк был дерзок, силен и полон жизни. Теперь его лицо было пустой маской, а в глазах горел тот же багровый огонь, что и у всех. Он с рыком, который больше походил на стон, врезался в ауру Ашкарона. Его могучее тело не взорвалось и не отбросило. Оно сморщилось, высохло за долю секунды и рассыпалось, как старый, пересохший лист, унесенный ветром. Без звука. Без усилия со стороны драконида. Не было битвы. Было утилизацией. Конвейером смерти.
Гора тел росла с пугающей скоростью. Ашкарон, все так же неумолимый, медленно погружался в эту движущуюся, умирающую массу. Его золотой, украшенный рунами шлем скрылся из виду. Затем массивные плечи. Мощная грудь.
— Он… он тонет, — выдавил Зуг, и в его голосе прозвучал непривычный, чистый ужас, не связанный с расчетом или выживанием. — Их просто… слишком много. Они его завалят.
Гром смотрел, как его сородичей, тех, с кем он делил и ярость, и страх, с кем когда-то дрался за место у костра или кусок мяса, используют как расходный материал, как песок, который бросают, чтобы засыпать колодец. Он видел не поражение Ашкарона. Он видел страшную, безликую логику демонов, которую он впервые осознал в полной мере. Числа против качества. Масса против индивидуальности. И в этой новой, уродливой арифметике войны для таких, как он и Зуг, для «развитых», обладающих самосознанием, места не было. Они были мясом. Пушечным мясом в войне, где их воля, их разум не имели никакой ценности.