Глава 27: Слезы по Идолу.
В пещере лаборантки замерли у решетки, словно прикованные к ней невидимыми цепями. Они больше не чувствовали ни усталости, ни голода, ни унижения. Все их существо было настроено на одну, доминирующую частоту — пульсирующую, чистую, неопровержимую ноту маны Ашкарона. Илна, прижавшись лбом к холодным, зазубренным прутьям, чувствовала каждый его «вздох», каждый всплеск его силы, гасящей десятки, сотни жизней. В ее измученном, но очищенном верой сознании это не было уничтожением. Это было великое очищение. Священное шествие, сметающее скверну с лица мира огненным бичом абсолютной власти. Ее бог, воплощение мощи, к которой она инстинктивно стремилась всю свою недолгую, полную страданий жизнь, шел к ним, к самому сердцу порчи, чтобы исцелить его или стереть с лица земли.
— Вот… вот… — бормотала она, сжимая прутья так, что ее пальцы онемели, а под когтями выступила алая кровь, медленно стекающая на ржавый металл. — Он близко… Чувствуешь, Сарра? Он почти здесь, он дышит на нас!
Старая рысь молча кивнула, ее глаза были прикрыты, все ее существо, каждый нерв, были сосредоточены на этом трансцендентном ощущении. На ее морде, испещренной морщинами и шрамами, застыла гримаса блаженства, смешанного с почти болезненным напряжением.
И вдруг… что-то изменилось. Сначала это было едва уловимо — будто далекий, совершенный аккорд начал фальшивить. Чистота потока помутнела, в его мощную, ровную симфонию ворвалась чужая, визгливая, навязчивая нота. Илна моргнула, пытаясь очистить восприятие, смахнуть помеху, но диссонанс лишь нарастал, превращаясь в оглушительную какофонию. Сила… не слабела, а выгибалась, уступая дорогу чему-то грубому, давящему, бесформенному. Давление его маны, давившее на их сознание, стало не ослабевать, а отступать. Менять свой вектор. Ашкарон был уже на подступах к пещере, они чувствовали это всем нутром, каждой клеткой. И вот… его движение замедлилось, стало тяжелым, прерывистым. Его присутствие, яркое и неоспоримое, как полуденное солнце, замерло, а затем начало гаснуть, подавляемое бесконечной, удушающей массой багровой энергии, что душила его, погребая под грудой тел, под весом безликой арифметики.
— Нет… — простонала одна из других женщин, юная лисица, в голосе которой прозвучал первый трепет сомнения.
— Нет… — эхом повторила Сарра, открывая глаза, в которых уже не было блаженства, а лишь нарастающее, леденящее недоумение и давнишняя, горькая правота. «Перестань, дитя», — прошептала она, но Илна уже не слышала.
— НЕТ! — закричала Илна, яростно тряся решетку, словно могла ее разорвать голыми руками, силой одной своей веры. Ее голос сорвался в животный, полный отчаяния и ярости вопль, в котором тонули все остальные звуки. — ВСТАНЬ! УБЕРИ ЭТУ... ЭТУ МАССУ! УБЕРИ ЭТИХ ТВАРЕЙ! ТЫ ЖЕ СИЛА! ТЫ ЖЕ СОВЕРШЕНСТВО!
Но ее бог не вставал. Его чистая, совершенная сила, которую она так жаждала и в которую вложила последние крупицы своей истерзанной души, тонула в болоте, созданном ее же сородичами, в тех, кого она когда-то считала братьями и сестрами по несчастью. Его не победили в честном поединке. Его не превзошли в силе. Его задавили. Забросали трупами, как закидывают грязью и камнями прекрасную, мраморную статую.
Экстаз в глазах Илны сменился шоком, затем пустотой, а затем хлынувшей горькой, бессильной яростью, обжигающей, как кислота. Она не плакала от горя по погибшему божеству. Она плакала от осквернения самого идеала, от поругания последней святыни. Ее идол пал не от руки равного. Его убили числом. Индивидуальное, величественное, пало перед безликой, уродливой, но невероятно эффективной массой. Совершенство было растоптано посредственностью, возведенной в абсолют. И в этом был самый страшный, самый унизительный проигрыш.
Одна за другой они опускались на колени. Юная лисица, закрыв лицо руками, беззвучно тряслась, ее хвост беспомощно волочился по пыльному полу. Другая, старая барсучиха, смотрела в пустоту перед собой, и по ее щекам медленно текли редкие, тяжелые слезы, смывая слои грязи и оставляя чистые, трагические дорожки. Илна же не плакала. Она сжалась в комок, ее спину била сухая, беззвучная дрожь, а в глазах, уставленных в каменный пол, пылал огонь такой бессильной, всепоглощающей ненависти, что, казалось, он мог бы спалить дотла и решетку, и весь этот проклятый мир. Их тихий, яростный плач, полный крушения последней надежды и отчаяния, смешивался с торжествующим, ядовитым шипением багрового кристалла, праздновавшего свою уродливую, временную победу.
Глава 28: Рев Создателя.