Зуг, в свою очередь, превратился в тень, скользящую между скал. Его добыча стала целевой: ягоды для поддержания сил самых слабых, целебные травы, о которых шептала Ракса, шкуры животных, добытых орками. Его воровской инстинкт трансмутировался в инстинкт снабженца. Ценность вещи измерялась теперь не в серебре, а в ее способности поддерживать жизнь.
Женщины, выжившие, перестали быть безликой массой. Они обрели имена, слабости и силы. Лира, человек, оказалась умелой травницей — ее память, несмотря на пережитый ужас, сохранила знания бабушки-знахарки. Ракса стала мостом между мирами, терпеливо объясняя непонятливым оркам, почему беременной нужно больше воды, а больной — покой. Она не приказывала. Она просила. И ее просьбы, подкрепленные авторитетом выжившей, выполнялись.
Именно Ракса подошла к Грому вечером, когда они устроили лагерь под нависающей скалой.
— Некоторые не дойдут, — сказала она прямо, глядя в его единственный глаз. — Лира ослабла. У Эрании лихорадка. Если не остановимся на день-два, они умрут.
Гром смотрел на нее, и в его взгляде боролись раздражение и понимание. Остановка означала риск. Риск быть настигнутыми или умереть от голода.
— Мы не можем, — пробурчал он.
— Тогда ты похоронишь их завтра, — парировала Ракса. — И послезавтра...
Гром смотрел на нее, и в его сознании, с трудом переваривавшем абстракции, вдруг с болезненной четкостью возникла цепь: его приказ -> движение -> смерть слабых -> его вина. Это было проще и страшнее любой тактической схемы. Он ненавидел эту ясность.
На следующее утро они не тронулись с места. Гром объявил дневку. Это была тихая революция. Дневка стала для них странным испытанием. Орки, привыкшие к изматывающим переходам, бесцельно бродили по лагерю, точили оружие, которого не могли применить, и с недоумением поглядывали на женщин, которые, вместо того чтобы умирать, потихоньку оживали. Эта пауза была для них труднее любого боя. Зуг исчез на весь день и вернулся с кореньями и горстью кислых ягод. Лира, с трудом передвигаясь, показала Раксе, как приготовить отвар.
К вечеру Эрании стало легче. Она не умерла. Этот малый факт стал для Грома большим откровением, чем любая победа. Он сидел у костра и смотрел, как Ракса поит эльфийку, и понимал: спасение одной жизни стоило убийства десятка врагов.
Именно в эти дни проявились последствия их прошлого. Сначала у одной, затем еще у двух женщин появились признаки беременности. Сначала — лишь растерянность. Но когда одна из них, хрупкая девушка-человек, умерла при родах, а трое новорожденных прожили лишь несколько часов, растерянность сменилась ужасом.
Гром смотрел на крошечное, бездыханное тельце, и тяжесть, накатившая на него, была страшнее веса горы. Это не был враг, которого можно раздавить. Это была цена. Цена их свободы, их надежды, их слепого стремления к будущему, за которое они еще не научились платить. Зуг, стоявший рядом, отвернулся, и его плечи сгорбились в немом спазме. Только Ракса смотрела прямо, и в ее глазах была не вина, а бесконечная, усталая скорбь знающей.
Но двое других детей выжили. Один — от орка и зверолюдки, крепкий, крикливый комок жизни. Другой — от гоблина и эльфийки, малый и тихий, с большими, умными глазами. Забота о них оказалась в разы сложнее. Их хрупкость была абсолютной.
Женщины, едва стоявшие на ногах, взяли на себя эту ношу. Ракса, у которой когда-то были свои детеныши, стала негласной главной по уходу. Она показывала, как держать, кормить, согревать. И однажды вечером, глядя на изможденные лица своих подопечных, она сказала Грому и Зугу то, что все понимали, но боялись озвучить:
— С детьми мы не уйдем далеко. Им нужен покой. Тепло. Надежное укрытие. Не следующий переход, а место, где можно остаться.
И тогда, впервые за многие недели, Гром не просто слушал. Он услышал. Он кивнул, его массивная голова склонилась в немом согласии. Бремя ответственности стало не просто грузом. Оно стало компасом. Оно указывало не просто на север, а на необходимость найти не просто землю, а дом. Место, где хрупкое пламя новых жизней не погаснет от первого же порыва ледяного ветра.
Глава 35: Симбиоз.
Холодный горный ветер гудел в расщелинах, словно призрак, оплакивающий конец мира. Они спустились с перевала — измученные, оборванные, но живые. Впереди простирались холмистые предгорья, покрытые чахлым кустарником, побуревшим от ранних заморозков. Здесь уже чувствовалось дыхание иных земель — не выжженных пустынь драконидов и не пропитанных порчей территорий демонов.