Именно здесь, у подножия последнего горного хребта, их и нашли.
Патруль вышел из-за поворота тропы внезапно, но без угрозы — просто как часть этого нового, сурового пейзажа. Пятеро людей в потрепанной амуниции, с луками наготове. Впереди шла женщина с холодным, оценивающим взглядом — Ильва.
Увидев людей, Гром ощутил древний, животный импульс — броситься в бой. Мозг, еще не до конца свободный от старых программ, кричал: "Враги! Убивай!". Но поверх этого крика легла новая, тихая, но твердая мысль: "Они смотрят на детей". И эта мысль перевесила.
На мгновение воцарилась тишина, более громкая, чем любой боевой клич. Люди видели не просто орков и гоблинов. Они видели Разумных Монстров, ведущих за собой изможденных женщин и детей. Увидели не атакующий отряд, а нечто абсолютно непостижимое.
Ильва сделала шаг вперед.
— Не двигаться, — ее голос прозвучал ровно, без дрожи. — Объясните, кто вы и что здесь делаете.
Гром глубоко вздохнул. Медленно, на виду у всех, он опустил свой топор на землю. Глухой стук дерева о камень прозвучал оглушительно громко. Зуг, видя колебания людей, с театральным вздохом вытащил свой кривой кинжал и бросил его на общую кучу. "Что ж, по-джентльменски", — проскрипел он.
— Мы не враги, — произнес Гром. — Мы беженцы. Как и вы.
Ильва не опускала лук.
— Беженцы? — в ее голосе прозвучало ледяное недоумение. — Орки? Гоблины? С детьми? С женщинами других рас? Вы хотите сказать, что это — ваш выводок?
Ракса, не выдержав, сделала шаг вперед, прижимая к груди ребенка-полуорка.
— Они не враги! Они... спасли нас. Вытащили из ада.
Ильва смотрела на нее, и в ее глазах что-то дрогнуло. Она видела не монстра. Она видела измученную мать.
— Спасли? От кого?
— От демонов, — тихо сказал Гром. — От тех, кто считает всех нас... мясом.
Напряжение медленно начало спадать. Ильва опустила лук наполовину.
— У нас есть лагерь. В получасе ходьбы. Там есть вода. И немного еды. Вы можете следовать за нами. Но попробуйте что-то предпринять...
Гром посмотрел на Зуга. На Раксу. На своих измученных сородичей.
— Мы согласны, — сказал он.
Когда их провели через лагерь, из-за дверей полуразрушенных домов выглядывали бледные, испуганные лица. Кто-то крестился, кто-то с ненавистью сплевывал им под ноги. Орки инстинктивно сгрудились теснее, прикрывая собой женщин и детей. Они были в логове зверя, и зверь этот был страшнее демонов — зверь по имени "старая вражда".
Их разместили в заброшенном крыле цитадели, принесли воду и скудную пищу. Это был не пир. Это был акт вынужденного, осторожного милосердия.
Позже, когда стемнело, Ильва пришла к ним без оружия. Она села у потухающего костра напротив Грома и Раксы.
— Расскажите, — попросила она. — Все. С начала.
И они рассказывали. Тяжело, обрывочно. О своем пробуждении. О Малаке. О демонах. О гибели Ашкарона. О побеге. О смертях. О рождении детей.
Ильва слушала, не перебивая. Ее лицо оставалось непроницаемым, но глаза выдавали бурю — ужас, недоверие, и постепенно — понимание.
Когда они закончили, воцарилась долгая тишина.
— Завтра, — сказала наконец Ильва, — я отведу вас к Алрику. Он принимает решения. — Она встала и перед уходом обернулась. — Ваши дети... они здоровы?
Ракса, укачивающая младенца, удивленно кивнула.
— Они... живы, — просто сказала она.
Ильва кивнула в ответ и ушла.
Гром сидел у огня и смотрел на звезды. Это не был союз. Это не была дружба. Это было нечто иное — хрупкое, опасное и необходимое взаимное признание. Признание того, что в мире, где действуют силы, видящие в тебе лишь пыль, даже орк и человек могут оказаться по одну сторону баррикады. Симбиоз, рожденный не из доверия, а из общего страха и общей надежды.
Глава 36: Голод и Отвращение.
Лунный свет над руинами древнего форта был стерильно-холодным, словно сама ночь вымерла. Он не озарял, а лишь обнажал мертвенную бледность каменных стен и застывшие фигуры на зубчатых стенах. Воздух был пуст — слишком пуст, лишен запахов жизни: дыма костров, пота, теплой крови. Лишь пыль веков да настойчивый, растущий смрад багровой порчи, плывущий с юга.
Каин стоял на самой высокой точке, его черный плащ не шелохнулся. Под маской аристократичного спокойствия клокотал голод. Древний, точильный, становящийся с каждым днем все нестерпимее. Обычная кровь лишь поддерживала существование, но не давала силы. А сила была нужна. Сила, чтобы противостоять тому, что пришло.