«Плод и Чертеж». Слова Вейнара висели в воздухе, точные и неоспоримые, как аксиома. «Ты знаешь, что делать». И она сделала. Ритуал был техничным и безжалостным — перераспределение потоков маны для ликвидации биологической случайности. Никаких эмоций. Только оценка эффективности: эмбрион был непрактичен, нерационален, угрожал работе. Ее инструментальности. Это решение не оставило в ней ни сожалений, ни печали — лишь холодное, очищающее ощущение правильного поступка, как удаление неисправного компонента.
Двери раздвинулись беззвучно. Вейнар вошел, и стерильное пространство содрогнулось, подстраиваясь под его частоту. Его взгляд скользнул по ней — быстрая диагностика функциональности.
— Приемлемо, — констатировал он. — Они ждут.
«Они» — трое мужчин в гостиной. Правители карликовых государств, уцелевших на окраинах апокалипсиса. Борода с золотыми нитями, ритуальные шрамы, дорогой камзол — их идентичности казались бутафорскими перед лицом настоящей власти. Они смотрели на нее с вожделением и страхом, видя не женщину, а артефакт из коллекции Вейнара.
Вейнар занял позицию у камина, его поза излучала холодную амбивалентность.
— Джентльмены. Эльта. Моя правая рука. И, как вы можете видеть, демонстрация возможностей.
Взгляды мужчин загорелись наглым ожиданием. Тот, со шрамами, грубо фыркнул:
— И в каких «возможностях» она сильна, лорд Вейнар? В зачаровании... или в чем-то более приземленном?
Обычная женщина смутилась бы или возмутилась. Эльта пошла иным путем. Она медленно подошла к говорящему, ее движения были плавными и расчетливыми, словно ее конечности приводились в движение не мускулами, а скрытыми шестеренками. Остановившись в сантиметре от него, она впилась в него взглядом, в котором читалось научное любопытство, лишенное даже намека на человеческий интерес.
— Вы хотите проверить мои компетенции на практике, милорд? — ее голос был обволакивающим и опасным, как ток, бегущий по оголенному проводу. — Я владею множеством методик. Некоторые включают элементы прикладной энигматики.
Она провела пальцем по узору на платье, и руны вспыхнули ледяным синим светом. Мужчина отпрянул, его уверенность сменилась животной опаской. Остальные замерли.
Она говорила, улыбалась, касалась его руки, а в глубине сознания, там, где когда-то рождались чертежи, царила лишь тишина. Никаких обрывков «мама», никаких следов недавней лихорадки души. Ее разум был чистым листом, на котором Вейнар вывел новые, безупречные формулы. Она смотрела на этих мужчин и видела не поклонников или врагов, а переменные в уравнении, которое ей поручено решить.
Эльта повернулась к другим, ее улыбка была острием кинжала.
— Не тревожьтесь. Я не причиняю вреда... без веской причины. Лорд Вейнар обеспечивает все мои потребности. Но я всегда открыта для... новых исследований. Особенно когда объект изучения столь интересен.
Она говорила с ними как с лабораторными образцами — с холодным интересом и легким презрением. Ее двусмысленные шутки, мнимые ласки — все было рассчитано на дезориентацию. Она наблюдала, как похоть сменяется недоумением, а затем страхом. Они пришли развлечься с куртизанкой, а столкнулись с хищником, видящим в них лишь биомассу для экспериментов. Она была живым доказательством того, во что Вейнар может превратить человека, — в идеальный, безэмоциональный инструмент.
Вечер завершился досрочно. Гости ретировались, бормоча что-то невнятное, их спесь была обращена в прах.
Когда дверь закрылась, Вейнар оценивающе посмотрел на Эльту.
— Превосходно, — произнес он. — Ты превысила ожидания. Теперь они боятся тебя сильнее, чем желают. Ты стала непредсказуемой переменной в их примитивных уравнениях.
Эльта стояла неподвижно, ее осанка была безупречной, а внутри царила не пустота, а четкое, алгоритмическое спокойствие.
— Это был лишь еще один инструмент в арсенале, — ответила она ровным тоном. — Аналогичный паяльной лампе или резонаторному кристаллу. Его применили с расчетом. Он сработал.
— Именно, — согласился Вейнар. — И ты применила его с высочайшей эффективностью. Страх — более надежный сдерживающий фактор, чем уважение или желание.
Он удалился, оставив ее одну.
Эльта подошла к окну. За пределами поместья мир горел и умирал, но здесь, внутри, царил лишь безупречный, безжизненный порядок. Она больше не была женщиной, желавшей признания. Не была даже любовницей. Она была инструментом. Идеально откалиброванным, лишенным собственной воли. Ее «тихая война» закончилась в тот миг, когда она, рыдая, прижималась к Вейнару, а он гладил ее по голове, как гладят расстроенную собаку. Мечты о творчестве превратились в производство артефактов для существа, видевшего в ней лишь инструмент. А ее чувства стали статьей расходов в отчете, который ему так понравился.