Внизу, у ворот, разворачивалась напряженная мизансцена, готовая в любой миг перерасти в кровавую драму. Один из молодых рекрутов, сын местного кузнеца, трясущимися руками навел алебарду на массивную грудь Грома.
— Нелюдь! Тварь! — его голос сорвался на истеричный визг. — Это они нас травили! Это из-за них все!
Гром остановился, как скала. Его мощная, испещренная шрамами грудь тяжело вздымалась. Он медленно, с почти ритуальной торжественностью, опустил на землю свою дубину, утыканную ржавыми гвоздями – жалкое, варварское подобие оружия. Затем он поднял пустые ладони, демонстрируя отсутствие враждебных намерений. Этот жест, такой простой и такой беззащитно-человеческий, повис в напряженном воздухе, словно немой вызов всему установленному миропорядку.
— Мы… не враги, — голос Грома был низким, похожим на отдаленный раскат грома, рождающийся где-то глубоко в недрах земли. Говорил он на ломаном, но понятном общем наречии. — Мы… бежим. Как и вы.
Зуг, костлявый гоблин с умными, быстрыми глазами-щелками, засеменил рядом и начал что-то горячо и бессвязно объяснять, тыча длинным пальцем в сторону юга, в сердце новорожденной пустыни. Но рекрут не слушал. Его сознание, скованное вековыми предрассудками и отравленное страхом, отказывалось воспринимать эту картину, как зрение отказывается впускать слишком яркий, ослепляющий свет. Он видел только зеленую кожу, выдающиеся клыки и вспоминал лица сородичей, навсегда оставшихся в проклятом лесу.
— Врешь, тварь! — с диким криком он сделал неосторожный выпад.
Острие алебарды скользнуло по ребрам Грома, оставив неглубокую, но кровоточащую полосу. Гром даже не дрогнул. Он лишь смотрел на юношу своими желтыми, вертикальными зрачками, в которых плескалась не злоба, а усталая, вселенская скорбь, неподъемная для понимания того, кто стоял перед ним.
Ильва, словно спущенная с тетивы стрела, сорвалась с места. Ее удар, точный и сокрушительный, прозвучал громче любого боевого клича.
— Опусти оружие! — ее голос, низкий и звенящий, как обнажаемая сталь, прорезал гул толпы и заставил содрогнуться даже ветеранов. — Пока они пришли без боя, они – гости! А гостей не режут у ворот! Это не закон людей! Это – закон выживания, и он единственный, что у нас остался!
Алрик наблюдал за этой сценой, и его внутренний «коэффициент риска» наконец-то шевельнулся, выдавая первый за долгое время осмысленный, пусть и отчаянный, расчет. Вероятность гибели от когтей и ярости демонов – 90%. Вероятность гибели в стычке с этими «Развитыми» – 40%. Но вероятность выжить в одиночку, раздираемым внутренней враждой и страхом, пока дракониды стоят на пороге, а демоны собираются для последнего удара – 0%. Абсолютный, неумолимый ноль.
Он спустился вниз, к воротам. Его фигура в потрепанной кожанной броне, с вечно-циничной маской на лице, была знакомым символом для всех обитателей форта. Люди расступились, давая ему дорогу.
— Ты, — Алрик указал пальцем на Грома, и его палец был столь же безжалостным указателем, как и его слова. — Говоришь, бежите. Куда?
Гром перевел на него тяжелый, неспешный взгляд.
— От драконидов. От демонов. От… самих себя. Ищем место. Чтобы жить.
— Мест не осталось, — горько, почти беззвучно усмехнулся Алрик. — Там, — он махнул рукой на юг, где клубилась ядовитая мгла, — пустыня. Там, — он махнул на север, откуда ползло багровое зарево, — демоны. А здесь… здесь мы. И у нас, как видишь, тоже негусто.
Он обвел взглядом свою изможденную, испуганную горстку людей, потом – колонну «Развитых» с их немыслимым, трагическим обозом. И внезапно его осенило, подобно удару молнии. Это не две враждующие группы. Это два тонущих корабля, в последнем, отчаянном порыве схватившихся друг за друга в призрачной надежде, что вместе они хоть на миг дольше продержатся на поверхности бушующего океана безумия.
— Ладно, — Алрик вздохнул, и в его голосе впервые зазвучала не циничная усталость, а холодная, отточенная решимость. — Раз уж конец света, так хоть встретим его в интересной компании. Ильва, размести их в старом амбаре. Раздельно. И поставь караул. Не для них, — он бросил взгляд на своих людей, в котором читался приказ, — а от нашей же слепой ярости.
Он повернулся к Грому.
— Вы можете остаться. Но первое же враждебное движение… мой «коэффициент риска» велит мне перерезать всем вам глотки. Ясно?