Гром медленно, как гора, склонил голову.
— Ясно.
Это не было рукопожатием. Не было союзом. Это было временное, хрупкое и немыслимое перемирие, заключенное не на бумаге, а на зыбкой, пропитанной страхом почве общего краха. И воздух вокруг, все еще густой от пыли и ужаса, впервые за долгие дни не казался откровенно ядовитым. В нем витало нечто новое, неизведанное и оттого пугающее. Не надежда – ее здесь давно не было. Но, возможно, ее бледная, неуверенная тень.
Глава 41: Анатомия Недоверия.
Амбар был утробой, слепленной из гниющего дерева и отчаяния. Воздух внутри висел неподвижной, удушающей пеленой, насыщенной вековой пылью, кислым запахом перебродившего зерна и острым, животным смрадом пота. Багровые лучи, пробивавшиеся сквозь щели в стенах, не освещали пространство, а лишь подчеркивали его убогость, ложась на пол рваными, кровавыми пятнами. Каждая половица, каждая балка, пропитанная столетиями чужого страха, словно впитывала теперь их собственный, свежий ужас, становясь соучастником их заточения.
Гром стоял в центре этого хаотического скопления тел, ощущая тяжесть, несравнимую с весом самой массивной дубины. Это была тяжесть взглядов — испуганных, пустых, требовательных. Они впивались в его спину, в его широкие плечи, ища защиты, руководства, которых он не мог дать. Его мускулы, заточенные под рывок и удар, были бесполезны здесь, где врагом была тишина, голод и медленно текущее время. Он наблюдал, как Зуг, его костлявая тень, пытается уладить спор из-за ломтя черствого хлеба между двумя ящеролюдами. Движения гоблина были резкими, нервическими, его шипящая речь — не вразумительнее щелканья зубов. Они были орудиями, выкованными для разрушения, а теперь им вручили хрупкие стеклянные шары жизней и ожидали, что они не уронят.
В углу, на груде прелого сена, эльфийка с лицом, высохшим от беспрерывного, беззвучного плача, внезапно содрогнулась в приступе кашля. Звук был сухим, разрывающимся, словно изнутри рвали гнилую ткань. Гром медленно, чтобы не вызвать панику, двинулся к ней. Его тень накрыла ее, и женщина инстинктивно вжалась в солому, плечи сведя от ужаса, ожидая удара, боли, привычного насилия. Он замер, не зная, что предпринять. Его внутренняя вселенная, состоявшая из простых бинарных кодов «атаковать» или «защищаться», не предлагала решений для этого. Перед ним была не добыча и не угроза. Всего лишь хрупкий сосуд с треснувшими стенками, из которого медленно утекала жизнь.
— Во… вода, — выдохнула она, и это было не прошение, а констатация последней, отчаянной нужды.
Гром, движением, обретенным в каком-то новом, незнакомом ему измерении осторожности, протянул свой бурдюк. Ее пальцы, тонкие и бледные, как иссохшие тростинки, обхватили его, и она сделала крошечный глоток. Кашель отступил, сменившись прерывистым, хриплым дыханием. Она подняла на него взгляд, и в ее запавших глазах не было ни капли благодарности — лишь первобытный, невысказанный ужас перед громадой, возвышавшейся над ней.
Из другого угла, из тени, за ней наблюдала Аэлин. Женщина-человек, чье лицо стало маской из молчаливого страдания и холодного, негнущегося расчета. Ее пальцы бессознательно перебирали край одежды, и в этом движении читалась та же нервная энергия, что и у Зуга, но сдержанная, спрессованная в ледяную глыбу.
— Ты не понимаешь… — ее голос сорвался, и она на мгновение замолкла, чтобы собраться. — ...что с нами делать. Ты видишь проблему... у которой нет решения силой.
Гром повернул к ней свою тяжелую голову. Желтые зрачки сузились, ловя ее силуэт в полумраке.
— Нет, — ответил он с той простой, обескураживающей честностью, которая была его единственной правдой.
— Никто не понимает, — губы Аэлин дрогнули в подобии улыбки, в которой не было ни капли тепла. Она говорила медленно, с трудом подбирая слова, как будто каждое из них было раскаленным углем. — Мы все… просто ошибка. Побочный продукт… вышедшего из-под контроля уравнения. Ошибка в вычислениях вселенной.
За стеной амбара, на продуваемом всеми ветрами плацу форта, разворачивался иной конфликт, столь же безмолвный и напряженный. Алрик и Ильва стояли друг против друга, и воздух между ними был густ от невысказанного.
— Это самоубийство, — Ильва говорила сквозь стиснутые зубы, и каждое ее слово было выточенным из льда клинком. — Они — бомба, начиненная страхом и яростью. Одной искры хватит, чтобы мы все взлетели на воздух. Они откроют ворота, перережут горла во сне… Мы не знаем, что они из себя представляют!
— Мы знаем ровно то, что видим, — Алрик не сводил глаз с багровой дымки на юге, словно ища в ней ответа. — Они — такие же пассажиры на тонущем корабле, как и мы. А мой «коэффициент риска» выдал вердикт: один шанс из ста с ними — на порядок выше, чем абсолютный ноль без них. Математика, Ильва. Цифры. Они не лгут.