— Ты доверяешь своим химерам больше, чем инстинкту? — в ее голосе прорвалась давно копившаяся горечь, сметая железную выдержку. — Я вижу монстров. Я вижу угрозу, которую мы впустили в свой дом.
— А я вижу тех, кто пытается спасти то, что у них осталось, — его голос стал тише, но от этого лишь тверже. — И в этом аду это единственная валюта, которая еще не обесценилась.
Он развернулся и ушел, оставив ее один на один с наступающими сумерками и давящей тишиной, нарушаемой лишь скрипом часового у ворот амбара. Ее мир, выстроенный на незыблемых столпах долга, иерархии и ясности, трещал по швам, и из трезин на нее смотрела пугающая, аморфная реальность, не подчинявшаяся больше никаким уставам.
Внутри амбара Гром приблизился к Аэлин. Его массивная фигура заслонила тусклый свет от щели в стене.
— Ты говорила с ними. Ты знаешь их законы.
— Я знаю… — она замолчала, ее взгляд на мгновение уплыл в сторону, в пустоту. — ...что они так же напуганы, как и вы. Страх — это пока единственный мост, который нас соединяет. И он очень… очень шаткий.
Гром кивнул. Он понимал страх. Он был его старшим, верным спутником. Страх перед голодом, перед болью, перед силой, превосходящей его собственную. Теперь к этому старому, знакомому страху прибавился новый, более изощренный — страх не справиться, не уберечь, не понять. Страх ответственности за эти хрупкие, чужие жизни.
Он подошел к тяжелой двери, приложил глаз к широкой щели. Снаружи, прислонившись к косяку, стоял молодой часовой. Его лицо было бледным, пальцы с такой силой сжимали древко копья, что казалось, дерево вот-вот треснет. Их взгляды встретились на мгновение — желтый, вертикальный зрачок и расширенные от ужаса человеческие глаза. И в этих глазах Гром прочел тот же самый, до боли знакомый страх. Страх перед Неизвестным. Страх перед ним.
Он медленно отошел от двери, погружаясь обратно в полумрак. Он не был дипломатом. Не был лидером в человеческом понимании. Но он был организмом, запрограммированным на выживание. А для выживания в этой новой, абсурдной реальности требовалось совершить первый, неуверенный шаг. Пусть он будет косым, пусть он будет опасным.
— Завтра, — его голос пророкотал в тишине, обращаясь к Зугу. — Мы попробуем говорить. Не как пленники и тюремщики. А как… соседи по общей беде.
Зуг, переставая перебирать скудные припасы, молча кивнул. В его быстрых, черных глазах на мгновение мелькнула искра чего-то неуловимого. Возможно, это была та самая, бледная тень надежды. А возможно — просто очередная, более сложная градация все того же, вечного страха.
Снаружи, под низко нависшим багровым небом, ветер донес новый запах — едкий, сладковатый и оттого еще более отвратительный запах горящей плоти. Где-то там, за пределами их хрупкого убежища, мир продолжал сгорать. А здесь, в утробе гниющего амбара, начинала вызревать новая, причудливая и пугающая форма жизни.
Глава 42: Первое Слово.
Утро пришло не светом, а сменой оттенков тьмы. Ночная багровая мгла за окном сменилась утренней свинцовой мутью, и в этой трансформации не было ни надежды, ни облегчения — лишь монотонное смещение спектра кошмара. Воздух в амбаре за ночь сгустился, насыщенный испарениями тел, страхом и сладковатым запахом гниющей древесины. Он оседал в легких тяжелой влагой, и каждый вдох приходилось совершать с усилием, словно продираясь сквозь невидимую паутину.
Гром провел ночь без сна, стоя у стены и ощущая вибрации форта — отдаленные шаги патрулей, приглушенные оклики, скрип колесницы. Его сознание, лишенное привычной ему простоты действия, вынуждено было выстраивать новые нейронные связи, прокладывать тропы в дремучем лесу социальных условностей. Он анализировал каждое слово Аэлин, каждый взгляд часового, пытаясь составить из этих осколков подобие карты, по которой можно было бы двигаться. Это был труд изнутительнее любой битвы.
Когда серый свет окончательно просочился в амбар, он сделал первый шаг. Не к двери, а к Зугу. Гоблин сидел, скорчившись, и что-то чертил на пыльном полу заостренной палочкой — сложные, угловатые символы, напоминающие то ли руны, то ли схему ловушки.
— Нужно говорить, — произнес Гром, и его голос прозвучал непривычно громко в утренней тишине.
Зуг вздрогнул, поднял голову. Его быстрые глаза метнулись от Грома к двери и обратно.