— Говорить? — прошипел он. — С ними? Они слышат только сталь. Понимают только удары.
— Раньше — да, — согласился Гром. — Сейчас... сейчас мы все в одной ловушке. Без выхода.
— А если не послушают? — Зуг нервно потер заостренные уши. — Если примут слова за слабость?
— Тогда умрем быстрее, — ответил Гром с той же простой, неумолимой логикой. — Но умрем, попытавшись. Это... лучше.
Он повернулся к остальным. Десятки глаз уставились на него — пустых, испуганных, вопрошающих. Он был для них скалой в бушующем море, и теперь эта скала собиралась заговорить.
На плацу царило напряженное ожидание. Люди, собравшиеся у колодца, бросали тревожные взгляды на запертый амбар. Страх, который ночью был диффузным, сгустился с рассветом, приобретя конкретные очертания. Они видели не просто пленников — они видели мину замедленного действия, тикающую в самом сердце их убежища.
Алрик наблюдал за этим со своего поста на частоколе. Он видел, как Ильва обходит позиции, отдавая тихие распоряжения. Ее движения были отточенными, профессиональными, но в них читалась неестественная резкость — как у тетивы, натянутой до предела. Она готовилась к худшему. Они все готовились к худшему.
— Сегодня будет решающий день, — произнес кто-то рядом. Это был старый Бартоломью, его лицо испещрено морщинами, как высохшая грязь.
— Дни уже давно ничего не решают, — отозвался Алрик, не отрывая взгляда от амбара. — Они просто приходят и уходят. А мы в промежутках пытаемся не сойти с ума.
— А что, если они правы? — старик кивнул в сторону Ильвы. — Что, если мы впустили чуму в свой дом?
— Тогда это будет логичным завершением всего бардака, — усмехнулся Алрик. — Но мой коэффициент говорит, что чума уже давно снаружи. А здесь... здесь просто собрались те, кого она еще не съела.
Дверь амбара с скрипом приоткрылась. Не широко — лишь настолько, чтобы пропустить одного человека. На пороге возник Гром. Его массивная фигура заслонила проем, и по плацу пронесся нервный гул. Руки потянулись к оружию.
Гром стоял неподвижно, демонстрируя пустые ладони. Его взгляд скользнул по собравшимся, отмечая бледные лица, сжатые кулаки, дрожащие руки на рукоятях мечей. Он видел не врагов — он видел отражение собственного страха.
Ильва, заслышав шум, резко развернулась и быстрыми шагами направилась к амбару. Ее рука лежала на эфесе меча.
— Назад! — ее голос прозвучал резко, как удар кнута. — Немедленно вернись внутрь!
Гром не двинулся с места. Он медленно поднял руку, не для угрозы, а как знак остановки.
— Мы хотим... говорить, — произнес он, тщательно подбирая слова. Его акцент резал слух, делая речь грубой, но понятной.
— У нас нет тем для разговоров с твоим народом, — холодно парировала Ильва. — Ты жив только благодаря моему приказу. Не испытывай судьбу.
Из-за спины Грома появилась Аэлин. Она выглядела бледной и изможденной, но ее голос звучал твердо:
— Он не представляет свой «народ», капитан. Он представляет нас. Всех, кто за этой дверью. И мы просим... не милости. Мы просим диалога.
Ильва смерила ее ледяным взглядом.
— Ты, человек, встала на сторону этих... существ? Добровольно?
— Нет сторон, капитан, — Аэлин покачала головой, и в ее глазах вспыхнула горькая искра. — Есть только живые и мертвые. И мы пока еще дышим. Все мы.
В толпе началось движение, словно подземный толчок прошел по земле. Шепот превратился в гул, лица искажались от противоречивых чувств — гнева, страха, но и проблеска чего-то нового, неуверенного понимания. Слова Аэлин, произнесенные на их языке, с их интонациями отчаяния, прозвучали как откровение. Это была не речь чудовища. Это была речь одной из них, дошедшей до края и смотрящей в пропасть.
Алрик, наблюдавший сверху, медленно спустился с частокола. Он подошел к группе, встал рядом с Ильвой, но не заслонил ее.
— Диалог, говорите? — его голос прозвучал спокойно, почти лениво. — И о чем мы, собственно, будем вести этот диалог?
Гром перевел на него свой тяжелый взгляд.
— О еде. О воде. О том... как не умереть.
— Продовольствие и так на исходе, — резко вступила Ильва. — Мы не можем кормить тех, кто вчера был нашим врагом.
— Мы не просим кормить, — сказала Аэлин. — Мы просим дать нам возможность добывать пищу. Отпустите нескольких наших мужчин на охоту под вашим присмотром. Мы поделимся добычей.
— Безумие! — кто-то крикнул из толпы. — Выпустить этих созданий тьмы с оружием? Это чистое самоубийство!
Гром повернулся к кричавшему. Его желтые глаза сузились.