Это не была пустыня. Это была плита. Гигантская, монолитная плита из пепла и соли, уложенная поверх мира с инопланетной аккуратностью. Цвет — бледный, как выбеленные кости, мертвенно-серый. Поверхность — идеально ровная, без единой дюны, без камня, без намека на жизнь. И никаких теней. Багровый свет заходящего солнца не ложился на эту поверхность — он поглощался ею, как свет поглощает черная дыра.
Они не уничтожили землю, — промелькнуло у Алрика, и мысль была ледяной и окончательной. Они ее стерилизовали. Выжгли дотла.
Вдоль всего горизонта, на стыке этого мертвого пространства и еще дышащего, хоть и больного мира, стояли они. Дракониды. Тысячи. Неподвижные, как каменные идолы, они образовывали живую, дышащую стену. Их безразличие было осязаемым — оно висело в воздухе тяжелее любого страха.
— Боже правый... — кто-то прошептал внизу. В голосе не было ужаса. Было отупение. Сознание отказывалось принимать масштаб случившегося.
— Это не конец, — голос Алрика прозвучал глухо, словно сквозь вату той самой тишины. — Это карантин. А мы — те, кого закрыли в инфекционном бараке.
Он понял это всем своим существом наемника, привыкшего к риску. Игра была не просто проиграна. Игровое поле исчезло. Теперь они были бактериями в чашке Петри, и их борьба за выживание интересовала только их самих.
В амбаре Гром вздрогнул, как от удара. Он не видел, но почувствовал — мир с юга обрубился, как обрубают нерв. Исчез гул маны, исчезли запахи жизни и смерти, осталась только... пустота. Он подошел к щели, вгляделся в серую стену на горизонте.
— Что там? — Аэлин подошла к нему, ее лицо было бледным.
— Ничего, — ответил Гром. Это было единственное слово, которое подходило. — Абсолютное ничего.
Его новые инстинкты, данные Малаком, бунтовали. Его тело, созданное для хаоса, отторгало этот мертвый, безжизненный порядок. Но его новый разум, ясный и безжалостный, понимал: эта стена была их единственным спасением от демонов. И их самым страшным приговором.
— Они... не видят нас, — сказал Гром, и в его голосе впервые прозвучала не усталость, а что-то острое, горькое. — Мы стали разумными... чтобы понять, что мы никто. Пыль.
Он отвернулся от щели. Его массивная рука сжалась в кулак. Аэлин, не говоря ни слова, положила свою ладонь ему на плечо. Это был не жест утешения. Это был контакт двух песчинок, ощутивших одинокий масштаб пустыни.
Ильва стояла на плацу, отдавая команды, но ее военный ум, воспитанный на картах с флангами и тылами, бился в истерике. Не было флангов. Не было тыла. Был тупик. Идеальный, безвыходный тупик из песка и чешуи.
Она посмотрела на запертый амбар, на своих людей, на юг. Враги стали соседями. Союзников не существовало. А спасение пришло в виде силы, для которой они были статистической погрешностью.
«Хрупкий мир», — подумала она. Хрупкий не потому, что его могли разрушить. А потому, что его существование больше ничего не значило.
Алрик спустился с частокола. Расчеты были окончены. Теперь начиналась бухгалтерия — подсчет пайков, воды, расписание дежурств. Все, что осталось.
Он посмотдел на Ильву, на дверь амбара, за которой были те, кого вчера он приказал бы убить. Его «коэффициент риска» молчал. Все переменные свелись к одной.
Они.
И время, которое им отпущено, приходилось тратить на то, чтобы это «они» не перерезало друг другу глотки за последнюю кружку воды.
Глава 45: Трехсторонняя Война.
Воздух в форте сгущался с каждым часом, превращаясь в вязкую, тягучую субстанцию, которую невозможно было вдохнуть полной грудью. Он был насыщен запахом страха — кислым, металлическим, с примесью пота и дыма от чадящих факелов. Алрик обошел все позиции, его взгляд скользил по бледным лицам ополченцев, по дрожащим рукам, сжимающим самодельные копья, по глазам, в которых читалась одна и та же мысль: "Мы уже мертвы".
Ильва стояла у карты, которую нарисовали углем на столе. Ее палец водил по воображаемым линиям обороны, но эти линии были призрачными, как и сама надежда.
— Они идут с востока, — сказала она, не отрывая взгляда от карты. — Разведка докладывает: основная масса. Тысячи. Малак не оставляет выбора.
Алрик молча кивнул. Его "коэффициент риска" больше не выдавал цифр — только нарастающий гул, похожий на звон в ушах перед потерей сознания.
— У нас два дня. Может, три.
— У нас есть они, — Ильва кивнула в сторону амбара. — И их знание местности.