На физическом плане она лежала, мелко дрожа от озноба, и ждала.
Щелчок. Связь оборвалась, отбросив ее сознание в тело с такой силой, что в висках застучало. Сердце принялось бешено колотиться, отдаваясь глухими ударами в каменном полу. Древний, животный страх — страх перед неизвестным, перед тем, что нарушает законы привычной реальности. Но сквозь страх, как первый росток сквозь асфальт, пробивалось другое чувство — острый, пьянящий азарт первооткрывателя.
Она заставила себя подняться. Движения были раскоординированными, ноги не слушались, подкашиваясь. Она доползла до кресла и рухнула в него, ощущая, как холодный пот стекает по спине. Это было не просто колдовство. Это было кощунство. Прямое, наглое вторжение в чужую святыню. И оно сработало.
Ровно через пятнадцать минут — время, необходимое, чтобы дойти до кладовых и обратно, — дверь бесшумно отъехала. Вошел старый слуга-гном, его лицо было привычной маской отстраненной почтительности. На его руках лежало сложенное стеганое одеяло из мягкой шерсти. Он молча положил его на спинку кресла, кивнул и удалился.
Эльта не шевельнулась. Она лишь смотрела на грубую шерстяную ткань, ощущая, как ледяная скорлупа внутри нее дает первую трещину. Из трещины сочилось новое, незнакомое тепло. Тепло власти.
Следующие дни превратились в череду лихорадочных, осторожных экспериментов. Ее мастерская пылилась. Ее единственным инструментом стал ее собственный разум, а лабораторией — умы окружающих. Она обнаружила, что для выхода в астрал нужна абсолютная неподвижность, почти вегетативное состояние. Малейшая дрожь в пальце, посторонняя мысль — и тончайшая нить восприятия рвалась, возвращая ее в тело с резкой, подчас болезненной отдачей.
Она училась, как младенец учится ходить, на ощупь. Слуги были идеальным материалом. Их сознания, вышколенные послушанием, были податливы. Она училась различать оттенки. Сознание уборщицы ощущалось как протертая до дыр, но все еще прочная ткань, в узоре которой застряла заноза раздражения от обнаруженного пятна. Сознание молодой служанки — как легкая, переливчатая пенка скучающих грез. Эльта училась не приказывать, а вплетать свои команды в готовые узоры, чтобы они воспринимались как внезапные, собственные озарения. «Надо проверить запасы в кладовой на третьем уровне». «Стоит протереть пыль с картин в восточной галерее». Ее воля исполнялась с механической точностью, а исполнители даже не подозревали, что стали шестеренками в чужом механизме.
Однажды ночью она отважилась на большее. Ее ментальное щупальце наткнулось на сознание начальника ночной стражи. Оно было иным — не мягкой глиной или тканью, а сложным механизмом с шестеренками долга и туго сжатыми пружинами подозрительности. Она ощутила сопротивление — едва заметную вибрацию, когда ее воля попыталась просочиться в отлаженный ход. Стражник нахмурился, стоя у своего поста, и бессознательно провел рукой по виску, словно отгоняя навязчивую муху.
Эльта не отступила. Она сконцентрировалась, сжала свою ментальную проекцию в острое, как алмазное сверло, жало и с силой, от которой заныли все зубы, вонзила его в эту психическую броню. Команда была простой и дерзкой: Обойти покои Вейнара. Дважды.
Сопротивление длилось несколько секунд. Она чувствовала, как его собственная воля, выкованная годами дисциплины, отчаянно борется с чужеродным вторжением. Потом раздался не звук, а ощущение — тихий, ментальный хруст, словно ломалась крошечная кость. Стражник резко выпрямился, его лицо стало пустым, лишенным выражения, и он, четким маршевым шагом, направился в запретную зону.
Эльта разорвала контакт. Ее вырвало обратно в собственное тело с такой силой, что она ударилась затылком о камень. Из носа и ушей хлынула кровь, алая, живая струйка, оскверняющая безупречную белизну мрамора. Но хуже боли был привкус чужого сознания на своем — горький, как пепел, и липкий, как смола. Она чувствовала, как в ее собственную память вплелись обрывки его страха: образ старухи-матери, запах дешевого табака, щемящее чувство долга. Это были не мысли, а психический шлак, мусор, который теперь навсегда стал частью ее. Она сидела, тяжело дыша, и смотрела на алое пятно, на доказательство ее победы и ее падения. Каждая такая победа отнимала у нее кусок ее самой, замещая ее личность чужими осколками. Она сидела, тяжело дыша, и смотрела на алое пятно, на доказательство ее победы и ее падения. И впервые за долгие недеи ее губы растянулись в улыбке. Не холодной и расчетливой, а дикой, животной, оскалом хищника, впервые учуявшего кровь.