Она подошла к окну, глядя на сумеречный сад. Ее империя призраков росла, но каждый новый подданный делал ее королевство более безжизненным. И где-то в глубине, под слоями льда и расчета, шевельнулся первый, едва уловимый страх — что когда все вокруг станут тенями, она и сама превратится в тень.
Глава 51: "Безбородая"
Воздух в бараках для беженцев был густым и ядовитым, пахшим немытыми телами, страхом и сладковатым душком гниющей соломы. Аэлин прижимала к себе младших братьев, стараясь дышать ртом, но едкий запах проникал даже сквозь сжатые губы, оседая на языке горькой пылью. Ее пальцы непроизвольно тянулись к собственному подбородку, к гладкой коже, которой не касалась бритва. Это была ее тайна, клеймо, спрятанное под капюшоном, — отсутствие, которое могло стоить ей всего.
Она не была дочерью Карстена. Смутные воспоминания детства хранили образ другого мужчины — высокого, безбородого, с грубым, но мягким в улыбке лицом. Мать отказывалась говорить о нем. «Он ушел», — и все, тон голоса остротой запрета. Карстен вошел в их жизнь, когда Аэлин была еще младенцем. Потом появились братья и сестры — настоящие, чистокровные гномы с правильными чертами лица. И ее странность, ее чуждость, стала проявляться явственнее с каждым годом.
«В твоем возрасте пора бы появиться бороде, — как-то сказал ей Карстен, его взгляд был тяжелым и озабоченным. — Чтобы на тебя не смотрели косо, говори, что ты на три года младше».
Так они и жили. Она, шестнадцатилетняя, притворялась тринадцатилетней. Ее настоящий возраст был спрятан, как запретный свиток. А когда у младшей сестры, настоящей тринадцатилетней, начал пробиваться первый, пушковый узор будущей бороды, стало ясно, что обман вскоре раскроется. Они бежали из городов гномов под предлогом поиска лучшей доли. Карстен, талантливый инженер, нашел работу у эльфийского лорда. Поселились в комнатах для прислуги в огромном, стерильном поместье, где витал запах озона и безупречности. Мать тогда вздохнула с облегчением — здесь, среди эльфов и людей, на отсутствие бороды у гномьего подростка смотрели бы как на курьез, а не на проклятие, позорящее род.
Но спокойствие было обманчивым, хрупким, как тонкое стекло. Карстен стал пропадать на работе надолго, возвращался уставшим, от него пахло дорогим вином и чем-то горьким, чужим — запахом унижения, который Аэлин тогда еще не могла распознать, но чувствовала кожей. Она как раз закончила негласное обучение в поместной мастерской и готовилась получить постоянное место, мечтая о собственном верстаке, о запахе машинного масла и металла, ставшем для нее роднее запаха свежеиспеченного хлеба.
Однажды он ворвался домой пьяный, его обычно аккуратную бороду косили спазмы ярости.
— Не могу больше терпеть эту надменную шлюху! — просипел он, хватая мать за руку так, что та вскрикнула от боли. — Собирай детей. Уезжаем. Сейчас же.
Они уехали в тот же день. К счастью, у Карстена были деньги — много денег, пахнущих чужим потом и, как она теперь понимала, стыдом. Хватило, чтобы купить повозку и припасы. Остановились на самой границе с землями зверолюдов, где воздух был густым и диким, пах хвоей и свободой. А потом начался кошмар. Багровая порча, демоны, паника, всколыхнувшая землю. Прошло несколько месяцев хаоса и скитаний, прежде чем они, обессиленные, присоединились к каравану беженцев, который, по иронии судьбы, двигался обратно — к тому самому поместью, от которого когда-то сбежали.
Бараки. Грязь. Голод, сводивший желудок в тугой, болезненный узел. Мать, осунувшаяся и посеревшая, запретила ей упоминать о своих навыках. «Молчи, — шептала она, ее глаза, всегда такие ясные, теперь были полны старого, знакомого страха, обращенного куда-то внутрь, в прошлое. — Ни слова о мастерской». Аэлин не понимала, чего та боится сильнее — неопределенности будущего или конкретного, знакомого призрака, ждущего их за стенами поместья.
Их нашли. Целенаправленно, как будто кто-то вел невидимую нить. Пригласили в поместье. Перед тем как переступить порог, мать сунула ей в руку маленький, туго набитый монетами мешочек — все их сбережения, пахнущие теперь не надеждой, а отчаянием.
— Если что-то случится. Беги, — прошептала она, сжимая руку дочери так, что кости хрустели. — Беги с детьми, если я скажу. Сразу. Не раздумывай.
Их разделили. Мать увели в кабинет к той, кого она так боялась. Аэлин с младшими оказались на кухне. Им дали поесть — настоящей, горячей еды, от запаха которой слезились глаза и сводило скулы. Она ела, чувствуя, как дрожь в руках постепенно утихает, сменяясь тяжестью в животе и странным, щемящим чувством вины. Позже пришла мать. Она выглядела... спокойной. Слишком спокойной, будто все эмоции в ней выгорели дотла.