— Мы возвращаемся в наши старые комнаты, — сказала она. Ее голос был ровным, монотонным, лишенным каких-либо интонаций. — Теперь мы принадлежим госпоже фаворитке.
Принадлежим? Слово повисло в воздухе, тяжелое и незнакомое, как ошейник. Рабы? Но на них не надели цепей. Не погнали на рудники, откуда доносился лязг и привкус железной руды на ветру. Может, это просто фигура речи, оборот, принятый среди прислуги?
Первый день в мастерской стал для Аэлин возвращением домой. Запах машинного масла, металлической стружки и озонированной маны был ей роднее запаха выпечки. Но мать, странно взволнованная, принесла ей утром комплект нижнего белья. Не простое, хлопковое, а нечто стыдно-роскошное — шелк, холодный и скользкий, кружева, впивающиеся в кожу, открытые участки, которые должны были скрывать, но лишь подчеркивали. Белье, которое носят в борделях. Аэлин смотрела на него с ужасом, ее пальцы не слушались, отказываясь прикасаться к этой пародии на одежду.
— Надень, — приказала мать, и в ее глазах стоял тот самый, знакомый, животный страх. — Это необходимо.
«Неужели мне придется обслуживать старых мастеров?» — с ужасом думала Аэлин, надевая эту мерзость под свой обычный, грубый комбинезон подмастерья, плотно застегивая все пуговицы, пытаясь спрятать, забыть. Но день прошел как обычно. Никто не смотрел на нее с похотью. Мастера хвалили ее работу, ее руки, помнящие движения, которым учил еще Карстен, — точные, выверенные, почти элегантные в своей эффективности.
— Смотрите, — сказал один из старых мастеров, поглаживая свою седую бороду, — ловкость! Прямо как у госпожи Эльты в ее годы. Та же уверенность, та же... неестественная для гнома грация.
Сравнение с фавориткой? Сначала Аэлин подумала, что это из-за отсутствия бороды — общая черта, клеймо. Но нет, в их голосах звучало неподдельное, почти профессиональное восхищение, смешанное с легкой завистью. Она и правда была на голову выше других подмастерьев, ее разум схватывал сложные схемы быстрее, а пальцы воплощали их точнее. Выходит, у них с госпожой было две общие черты: талант и... гладкие щеки, но для мастеров важен был лишь талант.
Мать постепенно успокоилась, напряжение в ее плечах немного спало. Она ждала унижений, расправы, а вместо этого Аэлин делала карьеру, ее ценили. Но этот дурацкий, унизительный ритуал с бельем продолжался. Каждое утро. Аэлин уже злилась, сжимая зубы, когда шелк касался кожи. Зачем? Ради кого? Она видела, как мать смотрела на нее с странной смесью надежды и вины, и постепенно до нее стало доходить. Карстен. Он был любовником госпожи. И он ее предал, сбежав. Мать пыталась любым способом смягчить гнев могущественной полукровки, предложив ей... замену. Сначала себя. А когда это не сработало, ее старшую дочь, ее тело, одетое в шелк, как подарочную упаковку. Но госпожа, похоже, не оценила жертву. Мать вскоре перевели из личных служанок в общую прислугу. Она надоела. Перестаралась в своем рабском рвении, в своем отчаянном желании выжить.
Аэлин стала младшим мастером. Всего за месяц. Ее талант был слишком очевиден, слишком ценен, чтобы его игнорировать. И госпожа Эльта снова обратила на нее внимание. Встретила ее в коридоре, остановила и долго, пристально смотрела ей в лицо. Ее взгляд был острым, аналитическим, лишенным всякой страсти, словно она изучала сложный механизм.
— Ты ведь старше, чем выглядишь, — сказала Эльта. Ее голос был тихим, но каждое слово падало, как капля ледяной воды. — Мне не показалось. Ты и правда безбородая.
Слово «безбородая» прозвучало не как оскорбление, а как констатация редкого, интересного факта. Но у Аэлин похолодело внутри. Все годы обмана, все предосторожности, все страхи матери — и вот так, одним взглядом, все рухнуло. Она почувствовала себя голой, более голой, чем в том шелковом белье. Госпожа видела не ее талант, а ее изъян, ее главную тайну. В этом взгляде была странная, почти научная симпатия, но от этого не становилось легче.
И вот Аэлин снова стоит перед зеркалом в их скромных покоях. Мать, с каким-то исступленным, уже бессмысленным блеском в глазах, застегивает на ней новое, еще более откровенное белье. Аэлин молча терпит, сжав кулаки. Она понимает: мать до сих пор, по инерции страха, пытается выслужиться, предложить ее телу в качестве уплаты по старым, чужим долгам. Но теперь это бессмысленно. Сегодня ее официально назначили личным ассистентом госпожи Эльты. И это случилось не благодаря шелку и кружевам, а вопреки им. За профессиональные заслуги. Ее талант признали.