Там, в кольце вампиров, стоял молодой сородич, Элиас. Его тело билось в мелкой дрожи, глаза горели лихорадочным огнем невыносимого голода.
— Довольно! — его голос сорвался на визгливый фальцет. — Мы прячемся, как крысы! Пока они сражаются, мы гнием здесь! Надо атаковать людей! Их лагеря полны крови! Или зверолюдов! Их берсерки...
— Молчи, — голос Каина не повысил громкости, но он разрезал воздух, как лезвие. Он не обернулся, продолжая изучать схему ритуала на пожелтевшем свитке. — Твоя истерия — это дым, выдающий наше убежище. Мы — не стая голодных гончих. Мы — лезвие. А лезвие ждет своего часа.
— Мы вымираем! — Элиас сделал шаг вперед, его когти непроизвольно выщербили камень под ногами.
Каин медленно повернулся. Его взгляд был тяжелым и безразличным, как взгляд хищника, оценивающего добычу.
— Ты прав. Мы вымираем. И твой поступок лишь ускорит этот процесс.
Он не сделал ни жеста, не издал ни звука. Но двое старших вампиров, стоявших в тени, двинулись с места с обманчивой плавностью. Их руки, быстрые, как удары змеи, схватили Элиаса. Молодой вампир вскрикнул, пытаясь вырваться, но его сила была ничтожна против выдержанной в веках мощи.
— Ты предлагал охоту на людей, — продолжал Каин, подходя. Его голос был ровным, словно он читал лекцию. — Это привлекло бы драконидов. Ты предлагал охоту на зверолюдов — их берсерки отравлены порчей. Ты предлагал смерть. Я же предлагаю путь.
Он остановился в сантиметре от Элиаса. Его бледные пальцы коснулись горла сородича.
— Но путь этот начинается с очищения. От трусости. От глупости. От всего, что делает нас слабыми.
Раздался тихий, костяной хруст. Элиас обмяк, его глаза остекленели. Каин отпустил его, и тело безжизненно рухнуло на камень.
В зале воцарилась мертвая тишина. Никто не дрогнул. Страх перед голодом был вытеснен страхом перед тем, кто стоял перед ними.
— Он был прав в одном, — Каин вытер пальцы о плащ. — Ждать — значит сгнить.
Он повернулся к свиткам.
— «Очищение Скверны». Древний ритуал. Он не дарит силу. Он возвращает нашу. Но слабые не выживут. Их воля не выдержит обратного пути. Цена — жизнь. Готовы платить? Зверолюды — лишь сосуды для скверны, их разум слишком слаб, чтобы вместить ее. Наша природа иная. Наша воля — вот тот тигель, что способен отделить чистую энергию Порчи от безумия, что ее сопровождает. Или испепелить нас.
Он приказал привести пленного берсерка-зверолюда. Существо, привезенное с одной из вылазок, рвалось с цепи, его глаза застилала багровая пелена безумия. От него тянуло смрадом порчи и дикой яростью.
Ритуал был простым и ужасающим. Не требовалось аппаратов, только воля, древние слова и кровь. Каин сам провел черту на камне собственной кровью. Он заставил берсерка выпить приготовленный эликсир — концентрат трав и алхимических компонентов, смешанный с кровью вампиров-добровольцев. Затем он обратился к своим людям.
— Кто из вас готов пройти путем предков? — спросил он. — Ритуал перенесет скверну из него в вас. Ваше тело станет горнилом, в котором яд будет переплавлен в эликсир. Или вы станете его жертвой.
Первой шагнула вперед Анира. Ее лицо было спокойно.
— Мы и так медленно умираем, Каин. Лучше смерть в борьбе.
Еще двое последовали ее примеру. Они вошли в круг. Ритуал начался. Воздух загудел, заколебался. Берсерк забился в агонии, из его рта хлынул черный, вязкий поток энергии. Он впивался в вампиров, стоявших в круге. Анира вскрикнула, ее тело выгнулось в неестественной судороге. Казалось, кости хрустят под натиском чужой воли. Кожа не просто покрылась прожилками — они пульсировали, впитывая в себя черную, вязкую энергию, и с каждой пульсацией Анира бледнела, но взгляд ее, полный боли, оставался ясным и непокоренным. Один из мужчин не выдержал — он рассыпался в прах с тихим шепотом. Второй упал, корчась, но сумел удержать сознание.
Когда все закончилось, берсерк лежал бездыханный. Его тело было чистым, багровая порча исчезла. Анира и выживший вампир стояли на ногах. Они были бледны, истощены, но в их глазах горел ровный, чистый свет. Голод отступил. На смену ему пришла ясность и призрачная, но реальная сила.
Каин наблюдал, не выражая эмоций, но под плащом его рука сжалась в кулак так, что ногти впились в ладонь. Пепел третьего добровольца все еще оседал на камнях, безмолвный упрек. Необходимость, а не жестокость, — повторял он про себя, выжигая сомнения каленым железом воли.