В самом углу, на груде мешков с зерном, прикрытая несколькими плащами, лежала Ракса. Ее тело било в конвульсиях, лицо заливал пот, а губы были в кровь изкусаны от сдерживаемых криков. Это не было рождением. Это была пытка. Ее тело, и без того истощенное, выворачивало наизнанку, стремясь извергнуть то, что росло внутри. Каждая схватка была похожа на удар багровой молнии, прожигающей ее изнутри. Она чувствовала, как не только ее тело, но и сама реальность вокруг искажается и рвется от напряжения, пытаясь изгнать в мир нечто, чему в нем не было места.
Гром стоял на коленях рядом, его огромная рука сжимала ее ладонь. Он был беспомощен. Он, способный сокрушить череп демона одним ударом, не мог остановить эту боль. Он видел, как ее глаза закатываются, как тело напрягается до предела, и чувствовал, как его собственная ярость, холодная и бесплодная, копится внутри, не находя выхода.
Зуг метался у их ног, его тщедушная фигура подрагивала от каждого удара в дверь.
— Не сейчас... — бормотал он, заливаясь. — О, предки, только не сейчас... Они прорвутся, и мы все...
— Замолчи, — прошипел Гром, не отрывая взгляда от Раксы. В его голосе не было угрозы. Только тяжесть, способная раздавить.
Двери снаружи содрогнулись от мощного удара. Посыпалась каменная крошка. Кто-то из раненых вскрикнул. И в этот момент Ракса издала тихий, разрывающийся звук, и все было кончено.
Наступила тишина. Даже гул снаружи словно отступил на секунду.
Ребенок не заплакал.
Он лежал на грубом плаще, маленький, сморщенный, и молчал. Его кожа была странного, темно-лилового оттенка, а на голове, в месте, где у младенцев обычно бывает родничок, проступали странные, симметричные белые уплотнения, похожие на крошечные, неразвившиеся рожки или коралловые наросты. Он был жив — его грудь поднималась в быстром, прерывистом ритме, но его глаза... Они были открыты. И они не были глазами младенца. В них не было младенческой мутности. Они были темными, почти черными, и смотрели в потолок подвала с невозмутимым, древним спокойствием.
Все замерли. Раненые забыли о своей боли. Зуг застыл с открытым ртом, его глаза вылезли из орбит. Даже Гром на мгновение остолбенел. Он ожидал чего угодно — монстра, урода, но не этого... этой пугающей, неестественной безмятежности.
Ракса, обессиленная, с трудом приподняла голову. Увидев ребенка, она прошептала одно слово:
— Жив...
И тогда Зуг нашел свой голос.
— Тварь... — выдохнул он с неподдельным ужасом. — Это... это не наш. Смотри на него! Он один из них!
Гром медленно повернул голову. Его единственный глаз уставился на гоблина, и в нем не было ни ярости, ни спора. Только непоколебимая уверенность.
— Он наш, — сказал Гром. Его голос был тихим, но в нем слышался лязг стали.
— Но посмотри на него! — завопил Зуг, отступая. — Он даже не плачет! Он смотрит как... как драконид! Он принесет нам гибель!
В этот момент ребенок повернул голову. Его темные, бездонные глаза скользнули по перекошенному от ужаса лицу Зуга, затем поднялись на Грома. Казалось, он не просто видит — он оценивает, анализирует.
Гром не дрогнул. Он смотрел на это странное, безмолвное существо, на эти белые наросты на его голове, на его неестественно осознанный взгляд. Он не чувствовал отцовской нежности. Он не чувствовал умиления. Он чувствовал... ответственность. Он смотрел на эти темные, понимающие глаза и видел в них не сына, а долг. Самый тяжелый долг из всех возможных. Защитить это чудовище. Или защитить мир от него. Или найти для него место между этими двумя крайностями.
Он медленно, почти ритуально, протянул свою огромную, покрытую шрамами и кровью руку. Его ладонь была размером почти с всего младенца. Он не взял его. Он просто поднес руку, позволяя ребенку видеть ее.
Младенец поднял свой крошечный, лиловый кулачок и на мгновение коснулся грубого, заскорузлого пальца Грома. Прикосновение было легким, как дуновение ветра.
И тогда Гром принял решение. Оно не требовало слов. Он аккуратно, с неожиданной для его исполинской силы нежностью, поднял ребенка с плаща. Он не прижал его к груди. Он просто держал его на своих ладонях, как держал бы самое хрупкое и ценное сокровище в этом гибнущем мире.
Он обернулся к Зугу, к раненым, ко всем, кто смотрел на него с ужасом и непониманием.