Он знал правила. Вдали от поселений чужие трупы можно было бросить на растерзание грифонам и червям. Но эти твари… от них пахло той самой гнилью, что могла вдохнуть мертвую плоть движением. Рисковать было нельзя.
Пока другие собирали тела товарищей, снимая амулеты и зашивая в кожу личные мелочи, Алрик наблюдал, как багровые кристаллы на волках шипели и чернели в огне, испуская едкий, химический дым. Он смотрел на погребальный костер, в котором горели те, кого он не сумел уберечь, и на дым от тварей, что не должны были родиться. Два разных запаха смерти. Один — горький, но знакомый. Другой — словно сама реальность разлагалась.
Он посмотрел в сторону, откуда пришли твари. В сторону сердца леса. Его расчеты говорили одно: коэффициент риска только что превысил все мыслимые значения. Но отступать было некуда. Впереди была тайна. И тайны, как он начинал понимать, были самой дорогой валютой. Его коэффициент риска отныне включал в себя новую переменную — цену познания этой гнили. И эта цена внезапно показалась ему единственной, стоящей оплаты.
Глава 7: Недоверие.
Воздух в деревне зверолюдей был густым и тёплым, пропахшим дымом очагов, вяленым мясом и терпкими травами, что жевали старейшины для ясности ума. Но сегодня сквозь привычные запахи вился новый, чужой — острый, кисловатый дух страха. Он витал над низкими срубами, смешивался с дымом, въедался в шерсть. Кайла, сидя на корточках на завалинке, чистила когти тонким костяным шилом. Движения были отточенными, ритуальными. Но сегодня ритм сбивался. Ее уши, чуткие к малейшему шороху, улавливали не просто разговоры, а их тревожную, рваную тональность.
В большом Доме Совета, стоявшем в центре деревни, пылал огонь. Сквозь открытую дверь доносились голоса. Не спокойные, размеренные беседы, а резкие, отрывистые реплики. Кайла отложила шило. Ее звериная половина, та, что всегда чуяла опасность за версту, подсказывала: беда близко. Не та, что приходит с когтями и клыками, а та, что подкрадывается тихо, как яд в питье.
Она вошла внутрь. Воздух здесь был спёртым и тяжёлым. Старейшины сидели вкруг огня. Седая медведица Ульфа, чьё лицо было испещрено шрамами, сурово смотрела на пламя. Рядом с ней — старый барсук Гарн, его пальцы с толстыми когтями нервно барабанили по колену.
— Они принесли это в лес, — рычал низким голосом Квасс, матёрый волк-оборотень. Его жёлтые глаза светились в полумраке, а шерсть на загривке стояла дыбом. — Их алхимия. Их гнилые реагенты! Они отравляют землю! Мой выводок чует эту падаль за версту. Щенки не спят по ночам, воют на луну, которой не видят из-за этой смрадной дымки!
— У нас нет доказательств, Квасс, — голос Ульфы был усталым, но твёрдым. — Мы столетия живем рядом с их деревнями. Были стычки, да. Но и торговля была. И помощь.
— А что ещё может вызвать такое? — Квасс ударил ладонью по земляному полу. — Деревья чахнут с их стороны леса. Звери уходят. А теперь это... это бешенство. Томас, из деревни людей, говорил, что их караван атаковали. Я сам видел следы — неестественные, искорёженные. Пахнет озоном и смертью.
В этот момент взгляд Ульфы упал на Кайлу, замершую у входа.
— Кайла. Ты была их курьером. Ты передавала весть о нападении. Что ты видела? Что ты чувствовала?
Все взгляды обратились к ней. Кайла почувствовала тяжесть этого внимания, словно на нее надели невидимые цепи. Она сделала шаг вперёд, в круг света.
— Я не видела саму атаку. Но я видела место после. И я... чувствовала его. — Она искала слова, чтобы описать неописуемое. — Это не просто ярость зверя. Это... пустота. Голод. Как будто сама мана в этом месте заболела, почернела. Она не пахнет жизнью. Она пахнет... ржавым железом и пеплом.
— Мана? — переспросил Гарн, насторожившись. — Ты уверена?
— Я чувствую её, — просто сказала Кайла. — В реагентах, что я ношу. В артефактах гномов. Это... другой вкус. Чужой, но не враждебный. А эта... она как рана на теле мира.
— Слышите? — Квасс вскочил. — Она подтверждает! Их алхимия калечит дух леса! Они несут порчу!
— Я не говорила, что это они! — резко парировала Кайла, ее хвост нервно дёрнулся. — Я сказала, что это другая порча. Та, что я чувствую у волков, не похожа на запах человеческих зелий.
— Но она пришла с их стороны! — настаивал Квасс. — И они первые пострадали. Может, это их же грех вернулся к ним, и теперь мы все заражены?
Взгляды старейшин стали тяжёлыми, подозрительными. Кайла видела, как рушится хрупкое равновесие. Межрасовое доверие в приграничье было тонким, как паутина. И сейчас его рвали грубыми руками страха.