Старший стражник, чье сознание все еще было прошито послушанием Эльте, доложил о группе у ворот. Не демоны. Не дракониды. Беженцы. Горстка изможденных, оборванных людей, зверолюдов и… гоблинов. Во главе с тем самым гоблином, Зугом, что бежал когда-то с Громом.
Аэлин, сердце которой сжалось в комок противоречивых чувств — надежды, страха, ответственности, — приказала впустить их только в предвратное укрепление. Она сама вышла к ним, запахнувшись в теплый плащ. Ветер гулял по пустынному плацу, неся на себе колючую пыль и запах грядущей зимы.
Зуг был почти неузнаваем. Его тщедушная фигурка сгорбилась еще сильнее, хитрая живость взгляда сменилась лихорадочным блеском глубокого истощения. За ним ковыляли несколько человек в обмотках вместо сапог, зверолюд с перевязанной головой, и все они несли на себе следы долгого, страшного пути.
— Мы… из форта, — прохрипел Зуг, его голос скрипел, как несмазанная дверь. — Из «Оптимизма».
Аэлин молча кивнула, давая ему говорить. Ее взгляд скользнул по его спутникам, оценивая, подсчитывая риски, как когда-то делал Алрик.
— Все… все рухнуло, — Зуг сглотнул, и его глаза наполнились мутными слезами отчаяния. — Демоны… их было как песка в пустыне. Мы продержались… пока не явился он. Малак.
При этом имени по толпе беженцев прошел сдавленный стон. Аэлин почувствовала, как по спине пробегают ледяные мурашки.
— Он пришел за ним, — Зуг с ненавистью ткнул пальцем куда-то в пустоту. — За ребенком. Чудовищем. Он родился… в самый разгар ада. И тогда… тогда случилось это.
Он рассказал. О немом младенце с лиловой кожей и темными, всевидящими глазами. О том, как Гром, не колеблясь, принял его. И о том, как в критический момент, когда Малак уже прорывался к цитадели, над ними возник Щит. Невидимый, прочный купол тишины и порядка, отсекающий демонический хаос.
— Он спас нас, — прошептал один из людей, раненый, с перекошенным от боли лицом. — Этот… щит. Дал нам время. Выбраться. Спрятаться.
— Щит держался недолго, — мрачно добавил Зуг. — С каждой минутой он слабел, становился... тоньше. Мы ушли, пока он еще был способен прикрыть отход. А потом... он просто лопнул. Как мыльный пузырь.
— Мы шли сюда, — Зуг перевел дух, его грудь ходила ходуном. — Потому что знали… знали, что здесь сила. Та, что способна на такое. Нам нужна помощь. Любая. Еды, медикаментов… сил. Малак не ушел. Он там. Он ждет. Он чувствует ребенка. И он его получит.
Аэлин слушала, и ее разум, отточенный неделями управления кризисом, уже просчитывал варианты. Новые рты. Новые раны. Ограниченные ресурсы. И главное — источник Щита, который угасал с каждым часом.
— Щит… держит госпожа Эльта, — тихо сказала Аэлин, и ее слова прозвучали как приговор. — Он убивает ее. И он не вечен.
— Что же нам делать? — его голос сорвался в истеричный визг. — Лечь и подставить глотки? Мы приползли сюда, чтобы сказать вам это! А вы... — его взгляд, полный ненависти и зависти, скользнул по крепким стенам, — вы прячетесь за этой... этой тишиной! Она вас душит, а вы и рады! Вам наплевать, что там, снаружи, кто-то сражается и умирает!
Аэлин сжала кулаки. Она не была эльфом. Она была безбородой гномкой, которая против воли стала сердцем и мозгом этого места. Она посмотрела на изможденные, полные последней надежды лица. Она подумала о ребенке. О том немом младенце, в котором, возможно, заключалась какая-то новая, пугающая правда этого мира. И она подумала об Эльте, умирающей в одиночестве в своей башне.
— Вы останетесь, — сказала она, и ее голос прозвучал тверже, чем она ожидала. — Вам выделят место в караульных помещениях. Еду, лечение. Но вы будете работать. Все, кто может держать лопату или носить бревно. Нам нужно укреплять стены. Готовиться.
Она развернулась и пошла прочь, обратно к башне, оставив Зуга и его людей под присмотром стражников. Ей нужно было вернуться к Эльте. Сообщить ей. Но что она могла сказать? Что цена ее жертвы — лишь небольшая отсрочка для горстки беженцев и младенца-мутанта?
Поднимаясь по винтовой лестнице в обсерваторию, Аэлин чувствовала, как тяжесть власти давит на ее плечи с невыносимой силой. Она была всего лишь ассистенткой. Инженером. А теперь ей предстояло решать судьбы людей, балансируя на лезвии бритвы между гибелью от демонов и медленным истощением.
Она вошла в обсерваторию. Эльта стояла на том же месте. Казалось, она не шевельнулась и мускулом. Но Аэлин, присмотревшись, увидела новую седую прядь в ее когда-то идеально уложенных волосах. И тонкую, как паутинка, морщинку у глаза.