И в этот момент вампиры атаковали.
Они не бросились на него с клыками и когтями. Это было бы бесполезно. Они применили то, что обрели в ритуале — способность на время становиться живыми конденсаторами скверны. Они не поглощали энергию Малака, чтобы использовать ее — они принимали ее в себя, доводя до критической точки, чтобы их собственное разрушение высвободило и рассеяло удар, который был предназначен щиту. Они превращали себя в живые, мыслящие громоотводы.
Словно стая теней, они окружили сгусток энергии, впуская его в себя. Их тела вспыхнули алым светом изнутри, кожа покрылась паутиной багровых трещин. Один из них, самый молодой, не выдержал — он взорвался, превратившись в облако пепла и искр. Но энергия Малака рассеялась, не достигнув щита.
Малак на мгновение замер, его пустые глаза с интересом уставились на вампиров. Они были для него чем-то новым. Не пищей. Не угрозой. Помехой.
Каин шагнул вперед. Его плащ развевался в несуществующем ветру.
— Тебе не пройти, — его голос был тихим, но он прозвучал с металлической четкостью, режущей демонический гул.
Ответом был рев, от которого задрожали руины. Малак двинулся на них, и на этот раз он не использовал дальние атаки. Он просто шел, и его аура была подобна кислоте, разъедающей все на своем пути.
Вампиры бросались ему под ноги. Они не сражались — они жертвовали. Они обнимали его конечности, впивались в него, позволяя его собственной энергии течь через них. Их тела тлели, рассыпались, обращались в прах. Каждый из них, умирая, на секунду останавливал Малака, заставляя его тратить энергию на их уничтожение. Это был акт чистой воли. Они сгорали, как свечи, оттягивая неизбежное.
Каин видел, как гибнут его сородичи. Он не проронил ни звука. Его собственное тело дымилось, кожа покрывалась волдырями, но он продолжал стоять, впитывая удары, которые должны были обрушиться на щит. Это была не битва. Это было ритуальное самоубийство.
И это сработало. Ненадолго. Но сработало. Малак, отвлеченный этими назойливыми мошками, замедлил свой шаг. Его ярость, направленная на ребенка, частично переключилась на них.
И тогда появился он.
Не с грохотом и не с ревом. Он пришел в полной тишине. Воздух вокруг него не закрутился вихрем — он застыл. Пыль, поднятая битвой, осела, образовав на земле идеально ровный слой. Демоны на периферии замерли, их багровые глаза с тупым ужасом уставились на новоприбывшего.
Ашкарон.
Он стоял в стороне, не вмешиваясь, его исполинская фигура была воплощением безразличия. Его золотые глаза, лишенные зрачков, были прикованы к Малаку. Не к вампирам. Не к щиту. К источнику Порчи.
Малак почувствовал его. Он резко обернулся, отшвырнув последнего вампира, который рассыпался в прах у его ног. Два воплощения абсолютных сил — хаоса и порядка — встретились взглядами.
Ашкарон не атаковал. Он просто присутствовал, и его присутствие было декретом о небытии для всего, что Малак собой представлял. Реальность вокруг источника Порчи не искажалась и не взрывалась — она закономерно и неотвратимо возвращалась к своему нулевому, базовому состоянию, как вода, стекающая в низину.
Это был не бой. Это был процесс. Необратимый и безэмоциональный, как выветривание гор. Ашкарон не прикладывал усилий. Он просто был, и его бытие было антитезой существованию Малака.
Малак взревел, и в этом реве была не только ярость, но и первый, жалкий отголосок страха. Он выбросил сгусток энергии в Ашкарона. Сгусток, способный испепелить город, достиг драконида и… рассеялся. Без звука. Без вспышки. Как будто его никогда и не было.
Ашкарон сделал шаг вперед. Всего один. И реальность вокруг Малака сжалась еще сильнее. Кристаллы Порчи на его теле потускнели и начали крошиться, превращаясь в пыль. Его плоть, некогда живая и пульсирующая, стала сухой и потрескавшейся, как глина под палящим солнцем.
Гром, Алрик и Ильва наблюдали за этим, завороженные и ошеломленные. Они видели, как воплощение их самого страшного кошмара медленно, неумолимо и без всякого усилия превращается в песчаную статую.
Но Малак был еще силен. И его ярость, сфокусированная на ребенке, искала выход. Увидев, что против Ашкарона он бессилен, он в последнем, отчаянном порыве ринулся к щиту. К цитадели. К Каэлу.
И в этот момент, истекая энергией, превращаясь в пыль под безразличным взглядом драконида, он прорвался. Не через щит. Через последний, тонкий барьер из тел и воли.
Он был уже внутри. Всего в нескольких десятках шагов от входа в подвал. Его форма была полуразрушена, он был призраком, тенью былой мощи, но в его глазах горела последняя, неугасимая ненависть, которая одна уже была оружием.