Глава 9: Вилы.
Возвращение Кайлы в деревню Томаса было стремительным, как удар молнии. Она мчалась впереди отряда своих соплеменников — два десятка зверолюдей, вооруженных копьями, топорами и луками. Их тяжелое дыхание и громкий топот казались невыносимо медленными после скорости ее бега. Каждый потерянный миг отзывался в ней острой болью — что если они уже опоздали?
Когда они вырвались на опушку, картина открылась страшная, но не безнадежная. Деревня людей держалась. Оборона была прорвана в нескольких местах, на земле лежали тела — и людские, и искаженные тварины. Но ядро обороны, сгрудившееся вокруг центральной площади, еще сражалось. Сражалось с той яростью, на которую способны только обреченные.
— В атаку! Рассыпной строй! — крикнул вожак отряда, матерый волк-оборотень, и зверолюди с воем бросились в бой.
Их появление было подобно удару тарана. Свежие, полные сил воины врезались в бок нападавшим, отсекая тварей от основных сил обороняющихся. Кайла, не медля, ринулась туда, где в последний раз видела Томаса — к его дому на окраине.
Она нашла его во дворе. Он стоял спиной к ней, с окровавленным топором в одной руке, а в другой... в другой он сжимал вилы. Три стальных острия смотрели в небо. Он отбивался от двух тварей, которые пытались окружить его. Его движения были усталыми, замедленными. Он был ранен — кровь текла по его руке из глубокой царапины на плече.
— Томас! — крикнула Кайла, подскакивая к нему.
Он обернулся. И в его глазах она увидела не облегчение. Не благодарность. Она увидела ужас. Чистый, первобытный ужас, смешанный с яростью. Его лицо, обычно такое уверенное, было искажено гримасой отвращения.
Один из волков воспользовался его замешательством и прыгнул. Кайла среагировала быстрее. Она бросилась вперед, отталкивая Томаса в сторону, и встретила тварь ударом когтистой лапы в горло. Что-то хрустнуло, существо с хрипом рухнуло на землю.
Она повернулась к нему, тяжело дыша.
— Я привела помощь. Твои люди...
Она не успела договорить. Взгляд Томаса упал на ее окровавленную лапу, на второе тело твари у ее ног. И все кусочки пазла в его воспаленном сознании сложились в единую, ужасную картину. Она здесь. Среди хаоса и смерти. Ее сородичи режут тварей, но... а если они режут и его людей тоже? А если это не спасение, а ловушка?
— Довольно, тварь! — его голос прозвучал хрипло, продираясь сквозь усталость и боль. — Хватит игр!
Она не поняла сразу. Не успела. Она видела только, как его рука с вилами дернулась. Быстро. Слишком быстро для его уставшего тела.
Острая, разрывающая боль в животе заставила ее взвыть. Не крикнуть — именно взвыть, по-звериному. Она посмотрела вниз. Три стальных зубца вошли глубоко в ее плоть. Из раны хлестнула алая кровь.
Она подняла на него глаза. Взгляд был полон не боли. Шока. Абсолютного, вселенского непонимания. Ее мир, выстроенный на простой и ясной логике силы и выгоды, треснул и рассыпался в прах. Она спасла его. Привела помощь. И он... он воткнул в нее вилы.
Томас стоял, не двигаясь, с лицом, застывшим в маске ужаса и ненависти. Он, казалось, и сам не верил в то, что сделал.
— Кайла!
Сильные руки подхватили ее, оттащили от Томаса. Это был один из ее соплеменников, старый барс. Он грубо выдернул вилы из ее живота, и новая волна боли затуманила ее сознание.
— Ты... ты что же делаешь, человек?! — зарычал барс на Томаса, но тот лишь пялился на свои окровавленные руки.
Кайлу потащили прочь, к своим. Ее последнее, что она видела перед тем, как сознание поплыло, — это лицо Томаса. Лицо человека, который только что убил что-то гораздо большее, чем просто зверолюдку. Он убил доверие. Он убил саму возможность мира. И в его глазах не было торжества. Был лишь пустой, немой ужас от содеянного.
Ее сородичи отступили, забрав своих раненых и ее. Бой продолжался, но теперь он шел сам по себе. Главное сражение уже было проиграно. Не на площади, а в маленьком дворе, где человек поднял руку на ту, что пришла его спасти.
Глава 10: Власть.
Воздух в личных покоях Эльты был стерильным, как в операционной, но с новыми, чужеродными нотками — дорогими маслами для тела, пылью с позолоты и терпким ароматом выдержанного вина. Она стояла перед огромным зеркалом в позолоченной раме почти обнажённая. На её теле поверх бледной кожи поблёскивали украшения — не просто безделушки, а сложные устройства, которые она изготовила сама. Ожерелье с самоцветом, испещрённым руническими канавками для контроля сердечного ритма. Браслеты с тончайшими иглами, способными впрыскивать стимуляторы или яды. Всё это было её искусством, вплетённым в плоть и повседневность.