Так почему? Почему все это случилось? Почему кровь обычного мужчины испортила все, к чему ведьма стремилась столько лет? К чему готовилась, не жалея ни собственной жизни, ни жизни тех, кому было уготовано умереть ради достижения ею этой цели?
Орин застыла каменным изваянием, широко распахнутыми глазами глядя на то, как стремительно закручивается сила внутри агритта. Камень все еще удерживал магию в себе, но уже полыхал всеми цветами заката, окрашивая стремительно густеющий воздух. Ведьма смотрела, не в силах отвести глаз от того, как рвется тонкое плетение ритуала. Как рассыпается пеплом ее надежды, как тают мечты…
Она ничего не сделала. Да и не могла она ничего сделать. Никак. Не было в ведьме сил, достаточных для того, чтобы прекратить все это безобразие. Все, что она могла — это молча смотреть. И умирать, глядя на то, как расползается, точно паутина, искусное плетение магических нитей, как рассыпается пылью тот покров, что она создавала ценой неимоверных усилий.
И в этот миг, Орин вспомнила своего деда.
Лицо старого шиисса, закостенелого в своих убеждениях, закоренелого ненавистника всего живого, до самого последнего своего вздоха благословляющего предков и совершенно не обращающего внимания на желания и нужды живых своих потомков, встало перед ее глазами.
Он был ее первой жертвой. Но не единственной.
Однако в этот миг, последний миг своей жизни, Орин вспоминала именно его. Его выцветшие глаза вставали перед ее мысленным взором, его хриплый каркающий голос она слышала, когда смотрела на то, как оседает на пол у алтаря Анна, которая ударилась о каменный постамент и не удержалась на ногах. Именно родного деда вспоминала Орин, когда Рейджен, пытаясь подняться, неловко взмахнув руками, столкнул с алтаря тело шиисса Найтвиля.
Именно его взгляд чувствовала на себе Орин.
Ритуал был загублен. Она не справилась.
Орин не обольщалась. Она выложилась по максимуму для проведения ритуала. Отдала все силы, накопленные годами, выпитые у своих жертв, ради того, чтобы исполнить свою мечту. И все было напрасно.
И теперь, глядя на то, как густеет воздух от разлитой в нем магии, она чувствовала, как ее покидают не только сила, но и сама жизнь. Капля за каплей. Все, что она забрала у жертв. Сколько их было? Она не считала. Не помнила никого из них. Их лица не преследовали ее в кошмарах, их имена она не трудилась спрашивать перед тем, как возложить на алтарь. Ей это было ненужно.
Все, чем она жила. Ради чего она жила только что пошло прахом.
И она ничего не могла поделать… Не знала, как исправить случившееся. Не понимала, как это исправить!
Когда кровь из рассеченного запястья Рейджена упала на ярко-алый заполненный магией агритт на навершии клинка, камень полыхнул, на миг ослепляя всех присутвующих.
— Шарх! — не сдержал Рейджен ругательства.
Анна вздрогнула, услышав его голос, и приоткрыла глаза, зажмуренные из-за яркого неестественного света. Вокруг происходило нечто настолько странное, что на короткое мгновение девушке показалось, что она умерла и попала во владения бога мертвых. Воздух сгустился, он стал не только видимым, но осязаемым и горел так ярко, напоминая небо во время заката. А еще звенел. От напряжения, от магии. Чистая энергия вырвалась на свободу, закружилась в пространстве, создавая невидимые глазу простого смертного вихри.
Анна попыталась вздохнуть, но не получилось. Грудь сдавило, в ушах стал нарастать звон. Он становился все громче и громче. Реальность поплыла…
Анна закричала. Она точно знала, что кричала, но не слышала звука собственного голоса. Она ничего не слышала и пошевелиться тоже не могла. Плотный, словно кисель воздух спеленал ее, сковал, точно кандалами.
Рейджену же удалось подняться. Превозмогая слабость, стараясь не обращать внимания на сгустившуюся вокруг него магию, он выпрямился. Опираясь одной рукой на алтарь, в попытке отыскать свой стилет, склонился над упавшим Найтвилем. Тот хрипел, бился в судорогах, изо рта его шла кровавая пена. Время, кажется, остановилось в тот миг, когда шиисс Найтвиль испустил свой последний вздох.
Рейджену показалось, что он видел воочию, как отлетает душа пасынка Дорины. Прозрачным сгустком она отделилась от искривленных в гримасе боли губ, зависла в том густом киселе, в который превратился воздух, на одно короткое мгновение, и стала растворяться в разлитой вокруг магической энергии.