Ответом на мысли Матильды было тихое покашливание птичника. Турэ сунул руку за ворот засаленной телогрейки, которую не снимал даже в летнюю жару.
– Прилетела птица, миледи, – сказал он в взгляд отвел. Протянул Матильде скрученное в трубочку письмо. С печати на нее смотрел барс в прыжке.
– От милорда, – пояснил Турэ, хотя Матильда и так поняла.
Пальцы дрожали, и развернуть послание удалось не сразу.
Несколько строк, написанных ломанным почерком, который Матильда узнала сразу. Он был неразборчивым, но за долгие годы некромантка научилась понимать. Сверр писал самолично, в этот раз не обращаясь к секретарю.
Сверр приветствовал жену, сокрушался о недуге, свалившем ее. Желал скорейшего выздоровления. И настоятельно рекомендовал отбыть в Воронье Гнездо восстанавливать здоровье. Мол, северный воздух не способствует лечению болезней гортани, а у батюшки Матильды отыщутся лекари намного талантливее погибшего Иттана Стейна, и Эдель сможет самолично проследить за выздоровлением сестрицы. О замке велел не беспокоиться: в их отсутствие за ним присмотрит младший сын Чарлина Лингри. С этого дня Лингри назначается наместником севера до возвращения Сверра в Клык. Сверр обещал навестить супругу, как только выдастся свободная минута.
Это была не просьба – приказ. Жесткий и бескомпромиссный.
Ярость, до этого момента владевшая Матильдой все эти годы, схлынула. И без того болевшее горло резануло обидой, и некромантка, не стесняясь присутствия смущенного птичника, разрыдалась.
Плотные шторы лениво покачивались от по-летнему теплого ветра. Комнату заполнил запах моря, который Матильде вскоре придется забыть. При вдохе он горчил на языке. Или то были слезы, которые некромантка жадно глотала?
Молчаливый Турэ осторожно приблизился и погладил госпожу по голове, как ребенка, нарушая целый ряд приличий. От него воняло птичьим пометом и пшеном.
И запах этот показался Матильде очень похожим на запах поражения.
Лаверн
Боль приходила по утрам.
С грузным охранником, лязгающим ключами и бормочущим себе под нос. От него пахло элем и чесноком, а пальцы, касающиеся плеча Лаверн, оставляли на коже липкие следы.
Со вторым, тощим, молчаливым и закрытым, как сундук с сокровищами. Второй никогда ее не касался и смотрел на чародейку так, будто мог заразиться от нее скверной через воздух.
С третьим, который, ведя ее по коридору, шептал на ухо гнусности. А рука его замирала чуть ниже ее спины, будя воспоминания о прикосновениях Фредрека. У третьего было вечно красное лицо и нос картошкой, а шея – настолько заплывшей, что сомнительно, была ли она вообще. Будто голова просто врастала в плечи, и это казалось Лаверн особенно уродливым.
Сто тридцать шагов, ограниченных цепью, сковавшей лодыжки. Едва уловимый запах масла и плесени, живущей на стенах. Послушники Ордена обрабатывали их специальным раствором, но плесень все равно выживала. Когда-то Лаверн думала, что тоже живучая…
Массивная дубовая дверь с большим железным засовом, покрытым слоем ржавчины. Когда его задвигают, железо скрипит, и Лаверн кажется, его специально не обрабатывают: ожидание боли порой страшнее самой боли. И противный скрип – как знак, предшествующий ей. От него чародейка невольно вздрагивает, и в глазах Атмунда, бессменно наблюдающего из угла, ей видится одобрение.
Он горд собой, и это злит. Но с каждым днем злость все больше уступает место отчаянию… Сдает позиции. И настойчивая мысль приходит все чаще: Лаверн никогда не выбраться отсюда.
С этой мыслью соглашается дознаватель с холодными, пустыми глазами. Он раскладывает на столе инструменты нарочито медленно, и это сводит с ума. Стол накрыт белой холстиной, что к финалу покроется кровавыми пятнами, и стоит перед стулом Лаверн, к которому ее приковали. Седалище его покрыто мелкими выпуклыми шипами, которые на первый взгляд не так остры, но после часов сидения вызывают невыносимые муки. Лаверн старается не ерзать, но дергается всякий раз, когда тела касается очередной инструмент палача.
Нож. Раскаленная кочерга. Иглы. Удавки. Кипящее масло.
Ее не калечат сильно, и боль останавливают ровно на том моменте, когда спасительное забытие вот-вот готово принять ее в свои объятия. Ее поят тонизирующим раствором и дают подышать. Прийти в себя. Чтобы снова начать экзекуцию. Потом в камеру пришлют целителя, который поможет затянуться особо опасным ранам – Атмунд не готов расставаться с любимой игрушкой.