– Насколько я слышал, Капитул не прочь продать ее одному из таких, – усмехнулся Сверр. – Чтобы она вышла за него, рожала ему и думать забыла о войнах и сражениях. Не говоря уже о свержении королей.
– Капитулу выгоден союз Вольного клана с родом Огненного змея, – согласилась Олинда, и глазом не моргнув. – Роланд Норберт – хранитель востока и близкий друг Эридора, его дядя – верный слуга Капитула, а источник Норбертов некогда был сильнейшим в Вайдделе, а то и на всем континенте.
– Был. Если мне не изменяет память, сейчас таковым считается источник рода Бриггов, и Волтар ни за что не отдаст первенство змеиному лорду. Так вышло, что союз севера с Бриггами заключен давно и скоро укрепится еще больше, когда младшая сестра Матильды выйдет за моего знаменосца, Ивара Кирстена. Добавь в эту формулу Вольный клан, и получится союз крепче того, что ты озвучила.
– И менее управляемый, – отрезала Олинда со сталью в голосе. – Сила – всегда опасность, помнишь? Твои таланты и ум могут открыть для тебя многие двери, Сверр. Это шанс переплюнуть отца в могуществе и влиянии. Не упусти его.
А вот это уже угроза – неприкрытая, выставленная напоказ. Верховная угрожает, а не действует, а значит, он все еще нужен Капитулу. Его так называемые таланты и ум. Слова взывают к рассудительности, именно поэтому Олинда упомянула его разумность. Что ж, Сверр умеет играть в эти игры.
– Я не стану рисковать положением ради женщины, если ты об этом, – безразлично сказал он, отворачиваясь к книге. Сверр выяснил все, что собирался, и потерял к разговору всяческий интерес. Олинда знает многое, но не все, раз решила поговорить с ним сегодня. Знала бы она, что стоит на кону и на что действительно Сверр готов пойти, чтобы получить желаемое, то не стала бы вести разговоры, а он сам гнил бы сейчас в темнице Капитула. Или того хуже – горел на магическом костре. Не так сложно доказать вину мага в каком-то жутком преступлении, имея в арсенале кучу запрещенных артефактов и связи. А уж обвинить бастарда, убившего отца и брата и буквально узурпировавшего один из сильнейших источников королевства, и вовсе не составит труда.
Но он здесь, в одном из секретнейших залов Капитула, с доступом к опаснейшим книгам и заклятиям. А если так, то… время есть. Немного, но хватит, если расходовать с умом. И Сверр не собирался тратить его на болтовню с верховной. Гораздо больше его теперь занимало защитное заклинание, наложенное на гримуар. А еще другие книги, интерес к которым при Олинде проявлять было опасно.
– Да, не станешь… – задумчиво повторила верховная и встала. Коснулась плеча Сверра, будто собиралась еще что-то сказать, но тут же убрала пальцы и направилась к выходу. Обернулась у самой двери и одарила некроманта очередной лживой улыбкой.
– Продуктивных исследований, лорд Морелл. Надеюсь, вы вернетесь к нам с зацепкой.
Ульрик
Ему никогда не было так больно.
Сначала казалось, с него сняли кожу. Затем мясо – до самой кости. А когда мяса не осталось, кто-то аккуратно вскрыл скорлупу его, Ульрика, души и проник внутрь. Стало холодно. Страшно, и страх расползался по телу ознобом, сковывающим члены. А через мгновение внутрь хлынула обжигающая лава…
Ульрик кричал. Умолял остановиться, пощадить. Обещал золотые горы и сильные источники. Клялся в верности мучителям, хотя с трудом представлял, где находится и кому вообще присягает. А после, когда понял, что мольбы и клятвы не действуют, начал проклинать. Проклятия у него всегда выходили идеальными – произведения искусства. Ульрик мог вспомнить их все и без лишней скромности признаться, что гордится каждым. Но в момент, когда, сойдя с ума от боли, он выкрикнул слова проклятья, впервые ощутил, что магия, всегда бывшая неотъемлемой частью его души, не слушается. Слова остались просто словами – пустыми и бесполезными. И Ульрик испугался еще больше.
За страхом пришла тоска. Серый, холодный, волглый туман безнадежности. В грудь Ульрика вложили камень, и чей-то голос сказал:
– Готов.
Мир перестал быть черным. Проявились краски, цвета: сначала серо-голубой, затем желтый, красный и черный. Краски текли, менялись, и сам мир будто покачивал Ульрика в теплых своих ладонях.
Не мир, но носилки – большие, просторные, усыпанные пестрыми подушками, на которых и возлежал Ульрик. Насыщенно голубой клочок неба в прорехах желтых занавесок, призванных защищать от зноя, но с задачей своей справляющихся плохо. От жары Ульрик вспотел, а пересохшие губы его вновь растрескались и кровили. Он облизал их, и земной, знакомый вкус крови вернул ощущение реальности происходящего.