Кэлвин зачерпнул в пригоршню снега и отер лицо. Ничего, справится. Выберется отсюда, как ранее выбирался из других передряг. Вокруг лежал снег, а дыхание вырывалось паром из его рта, но Кэлвин не ощущал холода. Анимаги не мерзнут даже в человеческой ипостаси.
Лишь сильные выживают зимой, отец учил его этому с детства. Кэлвин помнил запах его – запах дыма, крови, снега и мокрой шерсти. Лицо давно стерлось из его памяти, а запах остался. Он преследовал Кэлвина в подземельях Северного Удела, в провонявших тухлой рыбой трюмах пиратских кораблей, на окровавленном песке бойцовых ям и в мрачном замке некроманта. Кэлвин помнил свои корни, как и следует анимагу. У него не осталось родных, его клан выродился, но память крови все еще жила в нем. Наверное оттого, что звериная суть откликалась на зов предков, с каждым разом Кэлвину было все сложнее этому зову противиться.
Он бы давно поддался искушению остаться зверем, только вот… клятва. Он дал ее пять лет назад человеку, которого ненавидел. Человеку, который застегнул на его шее очередной символ рабства, символ его, Кэлвина, ничтожности.
Они стояли на холме, у границы владений некроманта: Кэлвин, его проклятый хозяин, одноглазый мальчишка южной крови лет шести, безликая девчонка в капюшоне и шлюха. Шею шлюхи украшал ошейник с темным камнем – такой же, как у Кэлвина. Страннее отряда и не придумать. Некромант был мрачнее тучи, девчонка безучастно пялилась перед собой, шлюха плакала, мальчишка спал в повозке, укутанный мехами. Тогда-то некромант и стребовал с него злосчастную клятву, которая, по сути, передавала право владения Кэлвином девушке в капюшоне.
Тогда Кэлвин не собирался исполнять обещанное, он лишь хотел вырваться, а девчонка казалась такой хрупкой – дунь, переломится. Кэлвин желал ее сломать, вырвать ее сердце на глазах у треклятого некроманта и смотреть, как она захлебывается собственной кровью, а его глаза заполняет отчаяние. Ошейник сдерживал его порывы, и Кэлвин был на грани, чтобы пойти против воли хозяина и погибнуть, но девушка подошла к нему – такая маленькая и бесстрашная, посмотрела в исполненные яростью глаза и спросила хрипло:
– Как тебя зовут?
Кэлвин удивился, услышав ее голос, все это время он думал, что она – немая. Она даже плакала молча и с каменным лицом, лишь крупные слезы катились по ее щекам, падая на грудь. Впрочем, чаще она просто сидела с отсутствующим взглядом, безучастная к происходящему. Они ехали несколько дней, практически без привалов, останавливаясь лишь на ночлег в придорожных гостиницах, и за все это время она не проронила ни слова. Ее большие глаза смотрели, почти не моргая, и под ними залегли темные круги, из ворота платья торчали острые ключицы, и на взгляд Кэлвина эта женщина могла прельстить разве что покойника, но тот, кого он ненавидел, смотрел на нее с нежностью.
Когда они остановились и спешились на границе, некромант вручил девице плеть.
– Меня называют зверем, – прорычал Кэлвин в ответ на вопрос девицы, и ошейник сдавил его шею сильнее – некроманту не нравилось, когда его женщине угрожали.
– Ты поклялся, – напомнил хозяин, и кровь Кэлвина, горячая кровь зверя, закипела. – Теперь ты принадлежишь ей.
Наверное, Кэлвину стоило порадоваться, на вид она была совершенно неопасной и вряд ли стала бы издеваться над ним, но единственное, что он тогда ощутил – это гнев. Он все еще помнил себя свободным, хотя это было очень давно. Свобода жила в его крови, являлась частью его нутра, она пела, звала на волю, побуждала бегать диким зверем по лесу и охотиться на более мелких животных.
– Ты мне ничего не должен, – не глядя на некроманта, произнесла девица. Она бросила плеть в грязь и придавила ее сапогом, а руки сжала в кулаки, словно его, Кэлвина, ярость передалась и ей. Немного позже он узнал, что ее грызла собственная, гораздо более сильная и неистовая. – Но ты можешь пойти со мной, если захочешь.
– Лаверн… – возмутился некромант, но она полоснула его острым взглядом.
– Он мой, верно? – спросила она резко. – Ты сам сказал. Ты подарил мне его!
– Он твой, – кивнул бывший хозяин Кэлвина.
– Хорошо.
Она повернулась к Кэлвину, обняла его за шею и расстегнула ненавистный ошейник. Он отправился в грязь, к плети, и Кэлвин от неожиданности отшатнулся. Она… освободила его? Дала волю?! Все это казалось ему сном – одним из тех, которыми он грезил по ночам. Впервые за долгое время он вдохнул полной грудью, и воздух показался ему сладким, как мед. Некромант нахмурился и положил руку на эфес меча. Он боялся, и страх его был еще слаще, чем первый вдох свободы.